Книга Знахарь 1, страница 1 – Павел Шимуро

Семнадцать минут до критической точки.

Яркий свет операционных ламп бил в глаза, но я давно перестал замечать его точно так же, как перестал замечать гул вентиляции, негромкие слова анестезиолога и ритмичное попискивание кардиомонитора. Всё это было фоном, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Мои руки двигались с той выверенной точностью, которую дают только годы практики: скальпель рассекал ткани ровно там, где должен был рассечь, зажимы перехватывали сосуды за долю секунды до того, как кровь успевала хлынуть в операционное поле, а пинцет отодвигал связки с почти машинальной лёгкостью.

Печёночная артерия пульсировала под светом ламп, и я позволил себе секундную паузу, чтобы оценить её состояние. Стенки истончены, аневризма явная, но локализованная, что само по себе неплохая новость. Пациент — мужчина шестидесяти трёх лет по фамилии Воронов, попал ко мне с диагнозом, который большинство хирургов посчитали бы приговором: разрыв аневризмы печёночной артерии на фоне цирроза. Три других госпиталя отказали ему, но я взялся за этот случай, потому что моё эго не позволяло отступать перед сложными задачами, и мне действительно казалось, что смогу вытащить этого человека.

— Сосудистый зажим, — произнёс я, и моя операционная сестра вложила инструмент мне в руку ещё до того, как закончил фразу. Мы работали вместе почти восемь лет, и она читала мои движения, как опытный музыкант читает ноты.

Зажим встал на место. Кровоток прекратился. Теперь у меня ограниченное время, чтобы наложить анастомоз и восстановить кровоснабжение, прежде чем ткани начнут страдать от ишемии. Я уже видел в голове каждый шов, каждое движение иглы, каждый узел, который мне предстояло завязать, и это видение было настолько чётким, что остальной мир словно отступил куда-то на периферию сознания.

Десять минут до критической точки.

Игла прошла через стенку артерии с тем характерным сопротивлением, которое научился чувствовать кончиками пальцев. Первый шов лёг идеально, второй потребовал небольшой корректировки угла, третий снова был безупречен. Я работал в тишине, которую нарушали только мои редкие команды и ответные подтверждения ассистентов.

Где-то между четвёртым и пятым швом я почувствовал лёгкое покалывание в левой руке, почти незаметное, как будто затекла мышца от неудобного положения. Не придал этому значения, потому что тело хирурга привыкает к странным ощущениям во время долгих операций — к затекшим ногам, ноющей пояснице и сухости в глазах. Покалывание было просто ещё одной мелочью, которую следовало игнорировать.

Шестой шов. Седьмой. Восьмой.

Покалывание не прекратилось, а напротив, медленно расползалось вверх по предплечью, и теперь к нему добавилось что-то новое: странное ощущение сдавленности в груди, как будто невидимая рука сжимала мои рёбра изнутри. Я сделал глубокий вдох, пытаясь расслабить мышцы, но вместо облегчения почувствовал, как воздух с трудом проходит в лёгкие.

— Доктор Самойлов? — голос Марины прозвучал откуда-то издалека. — У вас всё в порядке?

— Продолжаем, — ответил я, и мой голос показался мне чужим — слишком тихим и хриплым. — Девятый шов.

Игла вошла в ткань, но мои пальцы вдруг потеряли часть своей обычной чувствительности, и я не смог определить, правильно ли расположил шов. Такого со мной не случалось с тех пор, как я был молодым резидентом, дрожавшим над своей первой самостоятельной операцией. Я моргнул, пытаясь прояснить взгляд, и заметил, что края операционного поля начали слегка расплываться, теряя резкость.