Книга Укротитель Драконов 2, страница 68 – Ярослав Мечников

— Никто. Это не имя. — Я лежал на спине, и лицо само расслабилось, улыбка осталась на губах, лёгкая и ленивая. — Кличка. Тут всем дают. Привык уже. Отзываюсь, не задумываясь.

— А настоящее какое?

Я открыл рот и закрыл. Настоящее. Какое из двух. Сергей — имя, которое принадлежит мертвецу в другом мире, имя, которое здесь не значит ничего, которое невозможно произнести, не вызвав десяток вопросов, на которые нет ответов. Аррен — имя мальчишки, чьё тело я ношу, чью боль я выдыхал по ночам, чью память ношу рядом со своей.

— Аррен, — сказал я. — Меня зовут Аррен.

Она перевернулась на спину. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и смотрела в потолок, губы шевельнулись, пробуя слово на вкус.

— Аррен. — Помолчала. — Доброе имя. Красивое. — Она повернула голову ко мне, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на свет, далёкий и тёплый. — На старой мове, на той, что люди до Пелены знали, «аррен» значит — ждущий. Тот, кто ждёт. А на горной мове, на племенной, «ар-рен» — это голос камня. Камень, что гудит, ежели прислушаться.

Я смотрел на неё. Она говорила это легко, как само собой разумеющееся, как человек, для которого слова имеют вес, цвет и форму, и каждое можно повертеть в руках, рассмотреть с разных сторон.

— Откуда ты это знаешь? Языки. Старые.

— Мамка. — Она сказала это коротко, и голос чуть затвердел на этом слове, как земля затвердевает на морозе. — Мамка знала пять языков. Может, больше. Старую мову, горную, торговую, речь глубинников, и ещё одну, что мне не сказывала. Говорила — рано. — Пауза. — Не успела.

Факел над изголовьем зашипел, огонёк просел, и тени на потолке вздрогнули и стали гуще. Тишина между нами была мягкая, рыхлая, как свежий снег, в который можно лечь и утонуть.

Она двинулась. Медленно, под шкурой, и я не сразу понял, что происходит. Потом почувствовал. Ладонь. Тонкая, прохладная, легла мне на грудь. Слева. Туда, где сердце.

Пальцы раскрылись, прижались к коже, и она лежала так, не двигаясь, не глядя на меня. Смотрела в потолок, и лицо её было сосредоточенным и тихим, как у человека, который слушает музыку, которую больше никто не слышит.

— Что ты делаешь?

Тила не убрала руку. Пальцы лежали на моей груди, чуть ниже ключицы, и я чувствовал, как они вслушиваются в удары под рёбрами. Сердце стучало ровно, спокойно, тяжело, каждый удар отдавался в её ладонь.

— Слушаю, — сказала она. — Драконий зов.

Я повернул голову. Девушка лежала рядом, глаза в потолок, лицо тихое и серьёзное, рука на моей груди неподвижна, только кончики пальцев чуть подрагивали в ритм.

— И что, слышишь? Есть зов?

Она посмотрела на меня. Прямо, без улыбки и уклончивости. Кивнула один раз, медленно.

Я помолчал. Потолок рыжел в свете догорающего факела, тени ползли по камню, длинные и мягкие.

— А что это — драконий зов?

Тила убрала руку с моей груди. Положила на живот, поверх шкуры, и пальцы переплелись. Лежала на спине, глядя вверх, и заговорила тем голосом, каким рассказывают вещи, заученные давно.

— Мамка сказывала, что давно, до Пелены, до гор, до всего — люди и драконы были одно. Одна кровь, одно дыхание, одно сердце на двоих. Не всадник и зверь. Одно существо. Целое.

Она помолчала, собирая слова.

— Потом мир треснул. Мамка сказывала — как орех, что долго лежит на солнце. Сначала скорлупа, потом середина. И то, что было единым, распалось на две половины. Одна половина отрастила крылья, еще больше чем были, и чешую и улетела, потому что скучала по небу. Другая осталась на земле и отрастила руки и язык, потому что хотела держать и называть. Драконы забыли, что были людьми. Люди забыли, что были драконами. И оба стали меньше, чем были вместе.