Книга Системный Кузнец XIII, страница 41 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Хорошо. Я доложу.

Развернулся и пошёл к воротам той же шаткой походкой.

Я подождал, пока он скроется за створкой, и подошёл к Эйре. Положил ладонь ей на плечо.

— Слушай. У нас тут своё дело, и всё, что снаружи, пусть остаётся снаружи. Если будем работать с их шумом в голове, всё запорем. Самое плохое, что может случиться, твой болт не успеет к полудню, и Лейв возьмёт три моих вместо четырёх. Три тоже хватит, так что выдохни. Куй, как чувствуешь.

Она кивнула, и плечо под моей ладонью чуть опустилось.

— Я выдохну. Только знаешь, для мастера нет ничего ценнее, чем когда его вещь идёт в работу. Я пять лет точила чужие ножи и латала чужие крючки. Сегодня моя вещь может пойти в Духовного Лорда.

— Знаю. Поэтому и хочу, чтобы это было твоё.

Я повернулся к Ульфу.

— Дружище, слушай. Сейчас мастер у тебя Эйра. Ты её молотобоец. Слушай её, как меня. Темп, угол, повороты, всё с её голоса. Понял?

Великан выпрямился у стены, отёр ладони о штаны, подобрал кувалду. Глаза у него засветились тем светом, какой бывает, когда ему дают понятное и хорошее задание. Я ещё подумал, что ему, кажется, даже не терпится поработать с ней, проверить, как у нового мастера лягут его удары.

— Понял, Кай. Ульф слушает Эйру, как Кая.

Эйра коротко улыбнулась ему, и Ульф просиял в ответ.

Подошли к подносам. Сдёрнул полотенце. Горячий хлеб, ломти запечённого мяса, варёные яйца, головка сыра, кувшин с тёплым взваром. Гильдия не поскупилась.

Я отломил хлеба, положил между двух кусков мяса, откусил сразу половину. Эйра взяла яйцо и сыр, ела быстро, не садясь. Ульф управился с двумя ломтями мяса и куском хлеба за то время, пока я допивал кружку взвара. Запили, отёрли губы рукавами.

Эйра поставила пустую кружку на верстак, взяла средний молот со стойки, развернулась к горну. Голос у неё стал ровный.

— Ульф. Меха.

— Меха, мастер.

Великан шагнул к горну, взялся за рукоять, и угли пошли краснеть от нижнего ряда вверх.

К тьме он привык ещё мальчишкой.

Все ушло, оставив одну глухую тягу, похожую на подземную воду, что катит камни и не спрашивает их согласия. Он шёл туда, куда тянуло, и делал то, что велела эта тяга.

Изредка, где-то под этой волной, проскальзывали отголоски-картинки:

Холодный камень под спиной и чернота. В его деревне на южном склоне Глубоких Руд так делали испокон веков: каждого мальчишку в двенадцать уводили вниз и оставляли одного на три месяца. Так пробуждали то, что спит в крови у всякого, кто рождён под горой — зрение, которому не нужен свет. На сороковую ночь чернота вдруг переставала быть чернотой. Проступали очертания. Он впервые увидел во тьме собственные руки.

Но теперь среди этих отголосков серых очертаний дрожало едва заметное: «я».

Я… что я делаю? Почему не могу остановиться?

Голосок бился где-то на дне и тонул, не успевая оформиться. Его придавливало, и он гас.

А наверху тело уже донеслось до пещеры на той скорости, какую человеческие ноги выдержать не должны. До того места, куда так невыносимо хотелось попасть, что сводило кости.

Теперь оно стояло здесь. Торн или то, чем он стал.

Дыхание выходило с шипением, будто из трещины в породе сочились серные испарения. Тело время от времени дёргалось вбок, словно у заведённого механизма сорвало шестерню. Пепельные волосы слиплись от пота. Серебристо-серые глаза, всегда видевшие во мраке, теперь светились мутнее, с масляным налётом по краям радужки.