Книга Системный Кузнец XII, страница 36 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Вспомнилось вдруг чужое — того пацана, в теле которого я уже столько лет ходил по этой земле. Кай — маленький, лет семи, тащится за отцом по тропе, цепляется за полу его куртки, путается в высокой траве. Отец оборачивается, смеётся, подхватывает его на плечо. Запах кожи, дыма от костра, чего-то звериного.

Давно я о нём не вспоминал — просто жил. Забыл про Диму, простого мужика из Москвы, который таскал мокрые шланги по горящим лестничным клеткам. Забыл и про этого мальчишку, что мечтал стать охотником, как отец, и пробиться когда-нибудь к верхним пределам культивации.

А вот теперь оба стояли где-то рядом и молчали.

— Ну что, малой, — сказал я тихо в каменный потолок. — Вот мы и здесь. Уже совсем близко. И будем как твой отец, а может и повыше.

Говорил, понимая, что он меня не слышит. Никто из них меня не слышит. И всё-таки, кто его знает, как оно устроено там, в этих мириадах фрактальных миров, которые я только что прошёл насквозь. Может, в одном из них прямо сейчас сидит у костра парень по имени Кай, и его вдруг обжигает изнутри непонятным жаром, и в голове проходит чужой голос. А может, и нет. Может, всё это только моя выдумка, мой способ оправдаться перед тенью того, кого я в этом теле постепенно стер.

Звон в голове наконец стих окончательно.

Я приподнялся, сел, потом встал. Тело слушалось так, что я невольно замер. Оно ощущалось чужим — слишком крепким и собранным, будто кто-то за эти часы перебрал меня по косточке и сложил заново, чуть плотнее прежнего. Я провёл ладонью по предплечью, по плечу, нажал пальцами через рубаху на грудь, прошёлся по животу. Мышцы стали жёстче, кожа плотнее — не так, чтобы со стороны заметили тут же, но я свою шкуру знаю хорошо.

Лёд внутри я чувствовал отчётливее.

Он лежал в нижнем котле холодным озерцом, ждал и реагировал на волю. Я мысленно потянулся к нему, и от озерца отделилась тонкая струйка, поднялась по меридиану до плеча и осела там морозным пятном. Я отозвал её обратно. Струйка послушно вернулась.

Объяснить это словами трудно, но ни с чем не спутаешь. Лёд понемногу становился моим. Такой же стихией, как огонь, который жил во мне с того самого первого дня в каморке Шахтерского Лагеря.

Из коридора пробивался тусклый свет. По его рыжему оттенку и по тому, как лежали тени на базальте у входа, я понял, что день уже клонится к вечеру. Значит, просидел я в трансе часов восемь, не меньше. Время в таких сессиях текло как ему вздумается.

Огляделся. Торна не было.

Я нахмурился. Парень сказал, что обернётся к вечеру, и я был уверен, что управится он гораздо быстрее с его «давлением» и чутьём на породу. Я не сомневался, что к полудню он уже будет здесь, мрачный, чумазый, с мешком кварца у пояса и обычным своим скучающим лицом.

А его всё нет.

Я отогнал тревогу. Рано. Парень сказал «к вечеру», а вечер только начался. Жил же он как-то в Глубоких Рудах раньше меня, проживёт ещё пару часов в Глотке.

Шагнул наружу и вышел из каверны.

Воздух ударил в лицо прохладой. Запах мертвечины, что висел над склоном после ночной возни, выветрился. Тянуло морем, остывающим камнем, дымком от далёких угольных делянок где-то ниже по склону. Я постоял, набирая полную грудь, и пошёл к небольшому уступу, что обрывался шагах в десяти от входа в штольню.