Книга Прачечная потусторонних услуг, страница 45 – Владимир Ахматов

Стоны. Агония в огне.

Бессердечное, беспощадное пламя. Гудит.

В целом мире остался лишь ненадёжный островок света, на самом краю которого стояла Арина, рискуя в любой миг, оступившись, упасть в огненную пропасть-пасть, жаждущую её стонов. Ища поддержки, она посмотрела на других. Гита и Вадим, зажмурившись, что-то бормотали себе под нос, наверное, молитвы. По их лбам градом котился пот. Лена стала мертвенно-бледной, уставилась на трепещущий язычок свечи. По её измученному лицу бродил нервный тик, ежесекундно искажая красивые черты уродливыми гримасами.

Прад прижал руки к сильной груди.

— Я, Пронто, пойду по полю с тремя братьями, что сослужат мне службу дружбою. В том поле есть море-окиян, в том море есть Алатырь-камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, древняя, опалючая. Я той змее поклонюсь, я той змее покорюсь… Я слова свои снесу волоком, скреплю золотом, залью оловом, скую молотом. Скую молотом, как кузнец-ловкач в кузне огненной, в кузне огненной, в сердце трепетном. Забери змея опалючая, тяжкую кручу Кирилла, огради от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

Слова на старом языке напоминали, текст из забытой детской сказки — наивной, но мудрой что ли? И в этой мудрости точно содержалась сила. Слова, как холодный бальзам снимает боль с обожженной кожи, успокаивали, вселяя надежду. Что-то было в них такое, от чего сердце стало биться ровнее, отчего ад, казалось, поглотивший всё, терял достоверность. Было ясно как день: эти слова произнесли не случайно, их нельзя произнести просто так, бесцельно. Они резонировали в голове. Арина вдруг догадалась: каждое произнесённое Капитаном слово переполняла магия. Великая сила, забытая современниками, спящая в потаённых уголках мира, ждущая, когда её призовут из забытья. И вот теперь сила, неохотно ворочаясь, пробуждалась, отвечая на зов, прошедший сквозь многовековое молчание.

По отдельности слова капитана ничего не значили, но хитро сплетаясь в заклинании, они наполнялись тяжеловесной мощью. Ей показалось, что воздух начал потрескивать. Прад не открывая глаз: вынул из кармана небольшой ровный камень, сжал его в ладони, над грудью Кирилла.

«О, боже» — у Арины расширились глаза. Пока она, трепеща, пугалась, наблюдая за происходящим вне пиктограммы, с мальчиком произошло что-то страшное. Его щёки и глаза запали, серые тени, как у старика, залегли по всему лицу. Рёбра на худеньком тельце обтянула кожа, словно за несколько минут он исхудал до дистрофии. Кожа пожелтела: на ней, то тут, то там проявились старческие пятна. Пальцы свела судорога, но всё это чепуха, по сравнению с самым ужасным: на юной впалой груди Кирилла пламенел символ. Старинная буква или руна — она не знала. Символ напоминал перевёрнутую цифру «4», с дополнительными штрихами. Он ярко светился на коже, будто питаясь силами мальчика, высасывая его жизнь.

Прад продолжал:

— Будь Кирилл хлопцем вольным, не хворым, сердобольным. Позабудет Кирилл о дне ненастном, о роке неясном, о чёрной пучине, да о недоброй силе. Запечатает велика змея опалючая, с глазом горючим, хворую силу в Алатырь-камень, свернётся клубком, да подпоясает. Три ветра, три брата, три витязя придут следом, да каждый след оставит на Алатырь-камне, да упрочится имя камня, да не рассохнется печать моя. Во век.