Книга FATALITY. Наследники, страница 39 – Владимир Ахматов

Я каждый вечер молюсь в храме Великих прародителей и вопрошаю лишь одно: «Как они недосмотрели, доверив планету таким невежественным эгоистам как мы, невидящим дальше своего носа?» — Ответом является акустический вакуум.

Институт «Смотрящих», признав свою несостоятельность, в полном составе добровольно прекратил существование. Несмотря на осознание необратимости данного акта (с последующим разрывом цикла реинкарнации), присущая им гордыня исключила возможность публичного покаяния. Далее — картежная группа «Алые Сердца», за исключением Королевы Крестовой масти. Колода Чёрных Сердец, движимая перманентной жаждой доминации, избрала путь космического скитания.

Сегодня уже никого не осталось.

Этой ночью я был на поверхности. Ночью стихия утихла, но по небу гуляли доселе невиданные знаки: Ноосферная оболочка, утрачивая целостность, формировала медленно вращающуюся воронку, через которую происходила ее утечка в открытый космос. Данное наблюдение является окончательным подтверждением: жизнь покинула наш мир.

Мы — добровольные хранители протокола забвения. Наше решение остаться — это акция, лишенная прагматики, но наполненная символизмом. Мы намерены зафиксировать все этапы агонии планеты, детализировать их, трансформировать в предостережение для тех, кто, возможно, получит доступ к этим строкам в ином времени и в ином мире. Чтобы не повторить наших ошибок.

1.

Марина брела по вечерней улице. Взгляд упирался в серые плиты тротуара, будто она боялась споткнуться о бордюр, хотя споткнулась о собственное прошлое. Оно было таким недавним, вон за тем поворотом, в двух годах отсюда — в той жизни, где еще не случилось ничего непоправимого. Прошло столько времени, а ее родной Питер почти не изменился. Нет, формально изменился, конечно: новые рекламные щиты, девушки перекрасились в новые цвета, оделись в другие одежды. Но душа города, эта вечная, равнодушная громада, осталась прежней. Она смотрела в лужи, как в зеркало, в котором каждый видит лишь собственное отражение. И сейчас оно отражало пустоту ее одиночества.

Спустилась в метро. В извилистом переходе между «Гостинкой» и «Невским» у музыкантов выработанный годами график. Раньше больше всех ей нравился баянист, похожий на Шнура. Он играл по четвергам томное танго и всегда улыбался в ответ, словно узнавая в толпе родственную душу. А по вторникам флейтист, если бросишь монеты в его потрепанный дипломат, мог внезапно сыграть «Wind of Change» — и на мгновение казалось, что мир полон обещаний.

Но сегодня, возле киоска с газетами, сидел бородатый дед со сканвордом. Напротив него, на стене, афиша «Жди меня». И старик поднял на Марину взгляд. «А, это ты, — словно сказал его взгляд. — Та, что всегда одна. Давно не встречал тебя здесь. Или встречал, но не замечал? Среди одиночек мы все на одно лицо».

Она прошла к поезду. И вот, у самого вагона, ее остановила картина, от которой сжалось сердце. Двое, мужчина и женщина, на вид лет семидесяти. Седые, как лунный свет. Он — в черном пальто, она — в чем-то нарядно-элегантном, будто только что из театра своей молодости. Обнялись, прощаясь. Когда женщина уже сделала шаг к вагону, мужчина поймал ее руку, задержал в своей на мгновение дольше, чем того требовала любезность. В этом жесте была целая жизнь. Двери закрылись со вздохом. Поезд унес, незнакомку, в её «завтра», где ее, будут ждать. А Марина осталась на перроне. «У всех кто-нибудь да есть, — пронеслось в голове. — И только я одна».