Книга Светопад. Пепел бессмертного, страница 144 – Эд Крокер

— Может, для начала с ней поговорить, пока от нее хоть что-то еще осталось? На этот раз на первом месте информация, а не твои пыточные экзерсисы.

— Отец, сейчас не время, пожалуйста, – говорит Руфус, смесь тревоги и раздражения в его голосе услаждают мне уши. – У меня все под контролем.

— Руфус, речь о твоем брате! Я не могу поступиться информацией о его смерти ради твоих… пристрастий. Взгляни, она вот-вот отключится. В таком состоянии как мы добьемся от нее хоть чего-нибудь?

Я действительно того и гляди потеряю сознание, но не из-за пальца, хотя и эту боль не передать словами. А от решения, которое приняла, когда он вошел. Решение принято в мгновение ока и основывается на простом вопросе: а как бы поступила пиявица? Терять мне нечего, я закрываю глаза и начинаю трястись, пуская слюни для пущего эффекта. Я покажу им представление, которое они запомнят на всю жизнь.

— Отец, если ею кто-то руководит, к примеру пиявицы, то мы добьемся искомого только болью.

— Неужели? По-моему, ты принимаешь этих служанок – если они вообще существуют – за закаленных в бою солдат. Если только искусство шантажа не требует также и военной подготовки.

— Отец…

— Я что сказал!

В голосе Руфуса слышны злость и отчаяние, и я стараюсь не улыбаться. Слышу, как он выбегает прочь из камеры, оставив меня наедине с первым лордом Первого Света – человеком, в доме которого я прожила два десятилетия, но который ни разу не удостоил меня даже мимолетного взгляда. Сейчас он так близко, что я почти ощущаю привкус свежего зачарованного вина на его языке, а когда наконец открываю глаза, замечаю отблески последней порции крови в его глазах.

— Можешь говорить? – спрашивает он не то чтобы ласково, но хотя бы осторожно.

— Да, п-первый лорд.

Изо всех сил стараюсь говорить как можно более слабым голосом, что не так уж и трудно, учитывая мой новообретенный обрубок пальца. Неужели правда, что он больше не отрастет? Интересно, для чего вообще нужен мизинец?

— Лгать тебе я не собираюсь, – продолжает он. – Проявлю уважение, хотя ты повела себя совершенно бессовестно. И будто было мало присвоить что-то из комнаты моего покойного сына, ты выкрала и употребила волчью кровь. Завтра со светопадом тебя сожгут на солнце. За это я не буду извиняться. Но если сейчас ты мне расскажешь правду, я позабочусь о том, чтобы до той поры тебя не трогали, и пообещаю достойную смерть. Дам слово первого лорда этого города. А солжешь – я об этом обязательно узнаю. Тогда вернется мой сын, а его страсть к наказанию своих подопечных, боюсь, уже не унять. У меня нет сомнений, что он обрушит ее на тебя со всеми ужасающими последствиями. Ты понимаешь все, что я говорю?

Я смотрю на его орлиный нос и маленькие изящные уши, на широкие ясные глаза и кожу, которая мягче, чем у девяноста процентов жителей Первого Света, и думаю – нет, знаю, – что в его речи есть одна ошибка, которую он даже не осознает. Он не узнает, если я солгу. Для этого ему нужно понимать меня и мне подобных, а это один из тех навыков, которые он не удосужился освоить.

Я лежу в камере, сумев убедить первого лорда, что я всего лишь воровка, а никакая не пиявица. Представление удалось, и наградой мне служит остаток ночи без пыток, в ожидании, когда за мной явятся на рассвете и привяжут к столбу. Мысли мои обращены к сестре, к ее кончине, – не в первый раз, но, вероятно, в последний.