Книга Записки из бронзового века, страница 141 – Мефодий Отсюдов

Никто даже и не спалил, чем я тут занимаюсь. Видать слухи о моём поведении у вождя быстро разлетелись. Вот и решили местные подальше от хаты полоумного барабанщика держаться.

Но недолго музыка играла.

Только-только управился, как моя теория потерпела фиаско, и люд честной на полянку стекаться начал. Несмотря на прохладу, осень как-никак, а многие всё ещё щеголяли в неглиже.

Моржи, блин.

— Ё маё! – взвыл я, увидев, что солнце уже почти горизонта коснулось.

Пришлось обозначать точку сбора и раздавать указания, чтобы те, кто уже тут, следили, чтобы всё было так, как я сказал. Местный бомонд себя тоже не заставил долго ждать. Я только-только успел косуху на плечи накинуть, а сверху волчью шкуру (не май месяц, чай, чтобы с голым торсом выступать).

— Мы всё, – оповестил меня, заглянувший в землянку Иво.

— И костёр зажгли? – огрызнулся я на него, разминая руки и кисти.

— А надо?

— Ты дебил или как? – психанул я. – Я один, что ли, всё помнить и тащить должен?

Мой зам шумно сглотнул и испарился.

— Дор, Кво! Придурки, мать вашу, какого лешего ритуальный костёр ещё не сложен? Я один, что ли должен всё помнить! – раздалось буквально через пару секунд на улице.

Народ загомонил, потом я услышал, как разнокалиберные сучья и брёвна стучат друг о друга. И всё стихло.

— Шаман, Шаман, – дружно начала скандировать толпа.

На улице что-то постучало, кто-то покашлял, поплевался, побормотал и раздался треск горящего дерева. Толмач видать всё-таки исполнил своё предназначение на этот вечер – кастрик запалил.

— О-о-о! – взвыл народ, когда пламя устремилось к небу, – А-а-а, – ошалели зрители, когда откинулась шкура, закрывавшая вход в моё жилище и я вытащил первый там-там.

— У-у-у! – вытаращили аборигены глаза, разглядев мои каракули.

А дальше…

А дальше в меня как будто кто-то вселился.

Меня реально как будто подменили.

Я не знаю, как это объяснить! Если вы психолог или увлекаетесь этой наукой, считайте, что мной завладела дремавшая до этого сущность. Ну не сущность может быть, психотип глубоко зажатый во мне пробудился и взял верх.

И случилось это сразу же, как я закончил лабать любимую песню местных – это про то, как они на органе всех вертели.

В прохладной тишине осенней ночи, нарушаемой только потрескиванием костра, я совершенно не своим голосом двинул речь о том, как минувшей ночью ко мне пришёл Горшок и явил мне оберег и символ, который отныне будет украшать все жилища, (тут я сдёрнул шкуру, закрывающую моё художество) в которых обитают разведчики моего рода и даже там, где хранится всякий разный инвентарь.

— И никто, кроме воинов отряда не может безнаказанно входить в жилище, помеченное таким знаком или прикасаться к имуществу, – орал я, брызгая слюной. – Кара придёт не сразу, но она будет жестока! Тот, кто это сделает – не сможет иметь детей! В смысле, женщина не сможет выносить ребёнка, а если и выносит, то уродца родит, а у мужчины – корешок отсохнет.

Я сделал паузу, обводя немигающим взглядом застывших, как соляные столбы аборигенов. Олка и Ела только картину портили – подле вождя круги нарезали и на меня злобно зыркали. Главнюк же, судя по стеклянному взгляду, тоже проникся. А вот отсутствие шамана меня насторожило.

— Этот же знак, будет и на наших щитах, – пафосно воздев руки к небу, провозгласил я, немного отдышавшись. И немного подумав, буркнул себе под нос, – когда я их изобрету.