Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 46 – Dimash Suleimen

— Оно и к лучшему. Рано в люди выйдешь — быстро перегоришь. В науках спешка ни к чему.

— Истинная правда, ваше высокородие, — подтвердил Алексей.

— А сейчас-то читаешь что? Неужто забросил книги? — нахмурился городничий. — Смотри мне, смолоду не доучишься — в старости локти кусать будешь.

— Благодарю за наставление. Я дома стараюсь, по мере сил… — Алексей печально опустил голову. — Дядя Василий Павлович дозволил мне в их домашней библиотеке заниматься, да только…

Городничий заметил, как у юноши задрожал голос.

— Что «только»? Говори прямо.

— Только за батюшку сердце болит… — Алексей шмыгнул носом, глаза его подозрительно заблестели. — Он ведь ради меня всё оставил. Чтобы я мог в гимназии учиться, он, дворянин, на площади письма за гроши писал! Терпел косые взгляды, насмешки мелких лавочников… А теперь те злодеи его избили так, что он и подняться не может. Лежит, бедный, кости переломаны, света белого не видит…

Алексей закрыл лицо руками и зарыдал в голос.

И так он натурально плакал, что у городничего, человека крайне сентиментального, тоже в носу зачесалось. Перед глазами Пётра Даниловича поплыли картины из его собственного прошлого. Его отец тоже когда-то во всем себе отказывал, лишь бы сынок «вышел в люди». Старик умер за три года до того, как Пётр Данилович получил свой первый серьезный пост, так и не дождавшись триумфа сына.

Нет ничего горше на свете, чем жертва родителя, которую он не успел увидеть вознагражденной.

Городничий не выдержал, достал батистовый платок и, закрыв глаза, принялся всхлипывать.

Пристав стоял рядом, разинув рот: «Это что же за следствие такое? Оба рыдают, как на похоронах!»

Алексей, поняв, что попал в самую точку, добавил «соли»: рассказал, как отец в голодные дни отдавал ему последний кусок хлеба, а сам питался одними сухарями, лишь бы у сына мозг от учебы не сох.

Наконец, городничий кое-как справился с чувствами.

— Пристав! — пристав вздрогнул. — Сходи в казначейство. Выпиши Алексею два рубля серебром… Нет, пять рублей! Из фонда помощи неимущим дворянам. Живо!

Пристав только и мог, что чертыхнуться про себя: «Ну и ну! Привели свидетеля, а он еще и с деньгами уйдет». Но перечить не посмел и бегом припустил в казначейство.

Алексей сжимал в руке пять серебряных рублей, чувствуя приятную тяжесть металла. Городничий на прощание лишь дал ему пару отеческих наставлений и отпустил восвояси, так и не спросив об участии в деле с прокламациями ни слова.

Алёша вышел из управы в полном недоумении: «Что это было? Старик совсем из ума выжил или он хитрее, чем кажется?» Но, решив не искушать судьбу, он поспешил скрыться за воротами.

Едва юноша ушел, пристав в недоумении обратился к начальнику: — Ваше высокородие, помилуйте! Почему вы его ни о чем не допросили?

Пётр Данилович лениво потянулся: — А смысл? Спрошу — он соврет. Не спрошу — правда сама выплывет.

«Ну и логика, черт ее дери», — подумал пристав, но вслух лишь спросил: — Так дело-то закрывать или как?

— Ищи! Ищи громко, со свистом и топаньем! — рявкнул городничий. — Арестуй парочку самых горластых из трактиров, нагони страху. Пусть в уезде знают: закон не спит!

Поняв, что от него требуют лишь «дымовую завесу», пристав довольно кивнул и отправился в канцелярию. Там он столкнулся с секретарем Троицким, который только что вернулся из Заречного околотка.