Книга Прощай! Люблю тебя до неба!, страница 9 – Виктория Волкова

«Повезло Любе. Она окружена вселенской любовью. А значит, должна поправиться», — рассуждаю, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Да я и тут могу, — выдыхаю растерянно.

— Ну, с какого? Ты же не прислуга, правда? — смотрит она на меня внимательно. — У нас смежные комнаты. Двери откроем, если Люба проснется, сразу к ней прибежим. Но обычно на этих лекарствах она спит до утра.

— Она даже не поела, — вынимаю из тонкой Любиной руки иголку и отодвигаю в сторону стойку с капельницей.

— Есть можно только до трех часов дня. Она, когда от Архипа вышла, покушала. Бодрая была такая. Все-таки дядька золотой. Дай бог, поможет!

— Медицина все же надежнее, — пытаюсь вернуть Катю в реал.

Дед Архип приходится мне дальним родственником, но в его великий дар никто у нас не верит. Папа его презрительно зовет ветеринаром. Зубы дед лошадям хорошо заговаривает. Но в анатомии вообще не разбирается. Но туда же! Лечить! Гробит людей заскорузлыми руками и косными дурацкими теориями. А вот приезжие почему-то другого мнения. Но кто я такая, чтобы спорить или отговаривать?

Мне бы тут до утра пересидеть и свалить к себе, в рабоче-крестьянскую жизнь. У меня хоть родители — элита, но поселковая. На уровне нашего Вербного. Мама — главный бухгалтер в совхозе, а папа — главный врач в районке. Прислуги у нас нет, личного водителя тоже. И сами мы от сохи.

Уткнувшись носом в чистую накрахмаленную наволочку, пахнущую лавандой и жимолостью, думаю об Олеге. Скучаю по нему. И себя ругаю почем зря. Вот же дура! И почему одна поперлась? Олежка был прав. И больше всего на свете хочу завтра после практикума сразу рвануть домой. Ну его, город этот. Что я тут не видела?

Проваливаюсь в сон. И почему-то оказываюсь у нас на реке. Бегу по пляжу, зову Олега. А он идет и будто не слышит меня. А потом в лодку прыгает и плывет куда-то. А на корму лодки большая серая цапля садится и закрывает его от меня своими свинцовыми крыльями. Смотрю вслед лодке, цапле. Зову истошно любимого… И просыпаюсь, как будто кто-то за плечо дергает.

В спальне темно. Катерина спит, прихрапывая, а вот из соседней комнаты доносится слабый стон. Потом сильнее.

Подскочив на ноги, бегу к Любови Даниловне. Щупаю пульс, но тут и без осмотра ясно. Плохо дело. Дыхание порывистое, пульс очень слабый, глазные яблоки закатились. Нехорошо это.

— Катерина Даниловна, — несусь обратно в спальню.

— А? Что? — испуганно садится она.

— Любовь Даниловна… Врача надо срочно!

— Сейчас, — слетает она с постели. Надевая на ходу халат, бежит звонить. А я возвращаюсь к больной и пытаюсь реанимировать, как меня учили в универе.

Где-то на улице кричат друг на друга мужчины, хлопают дверцы, кто-то бьет по газам. Какие-то люди ходят по коридору, заглядывают в комнату. Но мне нет до них никакого дела. Мне бы Любовь Даниловну откачать.

Ввожу повышенную дозу бета-адреноблокатора, заставляя слабое сердечко биться побыстрее. Слышу, как ускоряется дыхание, и оглядываюсь на Катерину.

— Ты — молодец, девочка. Тебя бог нам послал, — утирает она слезы.

А я снова нащупываю пульс. И улыбаюсь очнувшейся Любочке.

— Как вы себя чувствуете, Любовь Даниловна?

— Я куда-то летела, а ты меня вернула, Аленка. Словно за руку дернула, — слабо откликается она. Машинально поворачивается на шум приближающихся шагов.