Книга Грязный Цербер, страница 90 – Виктория Сталь

— Я не хочу, чтобы ты спал на полу, — сказала она. — Если тебе нужно быть рядом... — она запнулась. — Если мне нужно, чтобы ты был рядом, то пусть это будет по-человечески. Стул. Угол. Не пол.

— Пол не хуже стула.

— Пол, это для собак. Ты не собака.

Герман посмотрел на неё.

— Я думал, ты считаешь меня зверем.

— Я считала. Но звери не сидят на стульях в углу спальни. Звери не слушают «Светлый дом». Звери не моются в наморднике, чтобы не пугать меня. Ты не зверь. Я это поняла.

— Когда?

— Вчера ночью. Когда ты вошёл без колебаний. Когда ты сказал «хорошо» на мою просьбу. Когда я поняла, что ты придёшь, даже если я не попрошу.

Она помолчала. Потом добавила:

— Я всё равно тебя ненавижу. Но теперь за другое.

— За что?

— За то, что ты заставляешь меня думать о тебе. Постоянно. Даже когда я не хочу. Особенно когда не хочу.

Герман смотрел в тарелку. Яичница стыла.

— Я тоже, — сказал он.

— Что тоже?

— Думаю о тебе. Постоянно. Даже когда не хочу. Особенно когда не хочу.

В столовой стало тихо. Часы пробили девять. Солнце залило стол. Эля смотрела на него. Он смотрел в тарелку.

— Тогда мы квиты, — сказала она наконец.

— Квиты.

Она встала и ушла в гостиную. Через минуту оттуда полилась музыка, не «Светлый дом», что-то новое. Более светлое. Почти весёлое.

Герман слушал.

Оба ненавидели себя за это.

Но ничего не могли поделать.

Новость пришла в четверг.

Романов приехал без предупреждения, как всегда, с хозяйским видом, с букетом белых роз и с тонкой кожаной папкой под мышкой. Герман стоял у дверей особняка, когда чёрный автомобиль подкатил к крыльцу. Было одиннадцать утра. Солнце стояло высоко, но воздух оставался холодным, ветер с севера гнал по гравийной дорожке сухие листья. Романов вышел из машины, поправил пальто, улыбнулся ему, как старому знакомому.

— Пёс. Всё стоишь? Молодец. Доложи хозяйке, жених прибыл.

Герман не двинулся. Романов хмыкнул и прошёл внутрь сам.

В гостиной их уже ждали. Эля сидела в кресле у камина, прямая, бледная, с застывшим лицом. На ней было серое домашнее платье, волосы собраны в простой узел. Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Как заводная кукла. Герман заметил, как побелели её пальцы на подлокотнике, как дёрнулся уголок губ, единственный признак жизни.

— Элеонора, дорогая, — Романов поцеловал ей руку, долго, влажно, на секунду дольше приличий. Его губы задержались на её коже, и Герман увидел, как он прикрыл глаза, вдыхая её запах. — У меня прекрасные новости. Матушка одобрила дату. Свадьба, двадцать пятого числа следующего месяца. Всё решено.

Он открыл папку. Достал бумаги, приглашения с золотым тиснением, списки гостей на пяти страницах, план церемонии с пометками. Разложил на столике. Эля смотрела на них, не двигаясь.

— Двадцать пятого? — её голос был ровным. — Это же меньше чем через месяц.

— Именно. Четыре недели и три дня, если быть точным, — Романов улыбнулся. — Матушка считает, что тянуть незачем. Вы готовы. Я готов. Клан одобрил. Осталось только ваше согласие, но оно, полагаю, формальность.

Он взял её за подбородок. Повернул лицо к себе.

— Вы же согласны, дорогая?

— Да, — сказала она. — Я согласна.

Слово упало как камень. Герман услышал его. Эля не смотрела на него, она смотрела в глаза Романову, прямо, не мигая.