Книга Грязный Цербер, страница 46 – Виктория Сталь

«Заходи. Просто зайди. Успокой её».

Он сжал кулаки. Кожа перчаток натянулась, готовая треснуть. Он представил, как открывает дверь, как заходит за ширму, как наклоняется над её кроватью. Вот она сидит, сжавшись в комок. Вот слёзы текут по её щекам. Вот она смотрит на него, не с ненавистью, а с тем отчаянием, которое он видел вчера, когда она била его в грудь и кричала: «Сделай хоть что-нибудь!».

Он мог сделать. Мог сесть рядом. Мог положить ладонь на её плечо, даже через перчатку, даже через боль, которая прошила бы его насквозь. Мог сказать: «Ты не одна. Я здесь. Я рядом».

Но он не зашёл.

Потому что не имел права. Потому что любой шаг в её сторону, любое прикосновение, любое слово, это трещина. А трещины имеют свойство расширяться. Сегодня он сядет рядом, завтра снимет намордник, послезавтра контракт будет нарушен. И тогда разряд. Смертельный. Ему или ей. Или обоим.

Он закрыл глаза и ударил кулаком по стене. Кирпичная кладка под штукатуркой ответила глухим гулом. Костяшки заныли. Штукатурка осыпалась крошкой на пол. Имплант пискнул громче, агрессия на грани. Он заставил себя замереть. Дышать. Считать. Раз, два, три, четыре. Как учили. Как всегда.

За дверью Эля кричала снова.

_____

Она металась по кровати, запутавшись в одеяле. Руки били по подушке, ноги скидывали простыни. Ей снилось, что её тащат, двое в чёрном, с пустыми лицами, как у церберов, но без намордников, без глаз, без ничего. Они волокли её по коридору, а она цеплялась за стены, за двери, за воздух. В конце коридора стоял Он. Не Герман. Романов. Он держал в руках клетку, маленькую, золотую, с прутьями, похожими на прутья намордника. И клетка была открыта.

— Иди сюда, птичка, — сказал Романов. — Твоё место здесь.

— Нет! — закричала она во сне и проснулась.

Темнота. Тишина. Собственное дыхание, частое, хриплое, чужое. Она села на кровати, прижала ладони к лицу. Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к спине. Пальцы дрожали. Костяшки, разбитые о его намордник, запульсировали болью, тупой, напоминающей.

— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?

Тишина.

— Эй! Ты где?!

Она резко обернулась к ширме. За шёлком было темно. Обычно она видела его силуэт, размытый, но различимый. Сейчас там была пустота.

Эля сбросила одеяло и, не думая, бросилась к ширме. Обогнула её и замерла. Стул, который ему принесла Марта, был пуст. Стена с надписью «Я ЗНАЮ» голая. Его не было.

В груди что-то оборвалось. Она не ожидала этой реакции. Не ожидала, что его отсутствие ударит сильнее, чем его присутствие. Что она, оказывается, привыкла. Что его дыхание за ширмой стало частью её мира, такой же неотъемлемой, как тиканье часов или вой ветра. А теперь его не было. И комната вдруг стала огромной. Пустой. Страшной.

— Герман? — позвала она. Не «эй». Не «пёс». По имени. Впервые.

Ответа не было.

Она стояла босиком на холодном полу, в одной рубашке, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота, заполняет грудную клетку, сжимает горло. Ей было восемнадцать. Она была дочерью убитого магната. Она диктовала условия церберам и плевала в лицо опасности. Но сейчас она была просто испуганной девчонкой, которая проснулась от кошмара и не нашла единственного человека, который, она только сейчас это поняла, был её якорем.