Книга Грязный Цербер, страница 108 – Виктория Сталь

Он опустил голову. Плечи дрогнули, не от слёз, от бессилия. «Пыль» уходила, оставляя после себя пустоту, ещё глубже, чем прежде.

— Я не могу тебе это сказать. Днём не могу. Ошейник. Контракт. Приказы. Страх. Но ночью... ночью, когда ты спишь... я могу. Ты не слышишь. Ты никогда не узнаешь. Как я приходил. Как сидел здесь. Как говорил с тобой. Это мой секрет. Мой единственный секрет. Единственное, что у меня есть.

Он замолчал. Поднял голову. Посмотрел на неё. Она спала. Веки не дрогнули. Дыхание ровное. Он встал, поправил одеяло, она не шелохнулась, и вышел.

_____

А Эля не спала.

Она лежала с закрытыми глазами, но слышала каждое слово. С первого до последнего. Она проснулась, когда он вошёл в комнату, почувствовала его запах, услышала его шаги, такие неровные, заплетающиеся. Он был не в себе, она поняла это сразу. Когда он укрыл её одеялом, она замерла, боясь выдать себя. Когда он сел на стул, она затаила дыхание. Когда он заговорил, она перестала дышать совсем.

И теперь она лежала, глядя в темноту под закрытыми веками, и слушала. Слушала, как он говорит, что ненавидит её, и понимала, что это значит. Слушала, как он говорит, что она заполнила его пустоту. Слушала, как он говорит: «Принцесса только ты. Одна. Единственная». Слушала, как он говорит: «Я люблю её», не этими словами, но она слышала их между строк. Они были в каждой паузе. В каждом вздохе. В каждой дрогнувшей ноте его хриплого шёпота.

Слеза скатилась по её щеке. Медленно. Горячо. Она впиталась в подушку, не оставив следа.

Она не открыла глаза. Не пошевелилась. Не сказала ни слова. Потому что если бы она заговорила, если бы призналась, что не спит, он бы замолчал. Он бы ушёл. Он бы закрылся снова, в намордник, в ошейник, в пустоту. И она никогда бы не узнала то, что узнала сейчас. То, что он прятал все эти месяцы. То, что он не мог сказать днём. То, что он доверил только ночи и «пыли».

Поэтому она лежала. Молчала. Слушала. И плакала, беззвучно, под закрытыми веками.

Она слышала, как он встал. Как поправил одеяло. Как вышел. Как сел на пол у двери, прижавшись спиной к косяку. Как закрыл глаза.

Тишина.

Они лежали, она в постели, он на полу у двери. Между ними дерево. И слова, которые он сказал. Думая, что она не слышит.

— Спи, — прошептал он из-за двери. Не ей, себе. Просто в пустоту.

Она закрыла глаза. Но не спала до рассвета.

_____

Утром они встретились за завтраком.

Он в наморднике, с красными от недосыпа глазами, с трясущимися руками. Она с припухшими веками, но с ясным взглядом. Чай. Два стакана. Молчание.

— Ты плохо спал? — спросила она, наливая чай.

— Плохо.

— Почему?

— Думал.

— О чём?

— О разном.

Она поставила перед ним стакан с трубочкой. Подвинула сахарницу.

— Я тоже плохо спала, — сказала она. — Мне снился сон. Будто кто-то сидел у моей кровати. Говорил со мной. Шептал. Я не разобрала слов. Но голос был... знакомый.

Герман замер. Стакан дрогнул в его руке. Он посмотрел на неё. Она смотрела в свою чашку, не поднимая глаз.

— И что ты сделала? — спросил он. Голос был хриплым.

— Ничего. Я слушала.

Пауза. Долгая. Натянутая, как струна.

— А потом? — спросил он.

— А потом я заплакала. Не от горя. От того, что голос был красивым. И говорил правильные вещи. Даже если сам этого не понимал.