Книга Убийство в Кьянти, страница 96 – Камилла Тринкьери

— Нет. Матери Эльвиры. Отдавай должное тому, кто этого заслуживает.

— Как ее звали?

— Джузеппина Джойя Мария Консолационе. Но лучше просто «матери Эльвиры».

Нико допил вино и доел курицу. Пока Энцо готовил ему кофе, он повернулся к Эльвире.

— Каким был Робби, кроме того, что чист и хорош?

— Почему ты спрашиваешь?

— Из любопытства.

Эльвира скрестила руки на груди.

— Не лги мне, Нико. Весь город знает, что ты помогаешь этому идиоту Перилло. Ему нужна любая помощь, и, если хочешь узнать мое мнение, найди женщину, которую любил Робби, и ты, вероятно, найдешь убийцу.

— Почему вы так считаете?

— Энцо прав. Робби был безумно влюблен. Он сам мне об этом сказал. Но, когда я спросила, кто она, в ответ получила лишь гробовое молчание. Почему бы не сказать мне?

— Может, она была замужем?

— Или помолвлена.

Тильда вышла из кухни.

— Ты сейчас намекаешь, – она остановилась у ног Эльвиры, возвышаясь над ней, – на то, о чем я думаю? – Ее голос был острым, как нож.

Эльвира напряглась и посмотрела на невестку.

— Ну, мы ведь не знаем, кем была эта великая любовь, не так ли? И Робби действительно часто здесь бывал.

— Он приходил сюда за хорошей недорогой едой и поболтать со своим другом детства, твоим сыном. – Тильда опустилась на корточки. – Эльвира, за что ты меня так ненавидишь? – Теперь ее голос стал мягким.

Эльвира перелистывала страницы журнала.

Тильда положила руки ей на колени.

— Мое сердце такое же твердое, как и твое. Единственный, кого ты ранишь, ненавидя меня, – это твой сын.

Глаза Эльвиры наполнились слезами.

— Я скучаю по мужу. Он не вернется. А еще больше я скучаю по сыну.

Энцо подошел к матери и сжал ее плечо.

— Мама, мы почти каждый день проводим вместе.

— Но домой ты уходишь с ней.

Тильда поднялась и вернулась на кухню. Нико последовал за ней.

— Мне жаль, что тебе пришлось стать невольным свидетелем этой сцены, – извинилась она, отправляя оливковый пирог в духовку.

— Я хотел дать вам троим побыть наедине, но не мог уйти не попрощавшись. – Каждый миг этой сцены был ему неприятен, она напоминала ему конфликты его родителей, всегда заканчивающиеся одинаково.

Тильда стерла муку со столешницы.

— Итальянских матерей и сыновей не разлучить. Она до сих пор настаивает на том, чтобы стирать и гладить его рубашки. Меня это устраивает, меньше работы по дому. – Вытерев столешницу, она развязала фартук. – Я поставила пирог на таймер. Пойдем на улицу, там прохладнее и нас никто не услышит.

— Энцо не будет возражать?

— Сейчас я ему не нужна. Эта сцена повторяется у нас три-четыре раза в год. Эльвира говорит что-нибудь особенно ядовитое, я спрашиваю, за что она меня ненавидит, она принимается за свое: «Мой сын меня больше не любит». Энцо уверяет ее в вечной сыновней любви, и на месяц или около того она становится ко мне мила. Потом все повторяется сначала. У моего мужа терпение Сизифа^[47].

Нико рассмеялся.

— Рита любила приписывать это себе всякий раз, когда я оставлял беспорядок.

— Я знаю, что моя милая кузина была чистюлей. Помнишь, как она пришла сюда на рассвете и отдраила и без того идеально чистую кухню? Признаю, кастрюли после этого сияли еще не один месяц.

Они вышли на улицу. Грозовые тучи рассеялись. Листья инжирного дерева все еще были поникшими от утренней ноши дождя и роняли капли на металлические столики и стулья, издавая умиротворяющее постукивание.