Книга Егерь. Звери и люди, страница 92 – Николай Скиба

Я подбросил ветку в огонь и молча слушал.

— Не вырос я писарем. Папка помер, когда мне семнадцать было, лавка осталась, а мама с младшими осталась. Куда денешься? Начал торговать рыбой. Сначала плохо выходило — ругался с покупателями, иногда даже обвешивал, ха-ха. А потом наловчился. Через три года знал каждого по имени, и каждой бабе скидку давал, а старикам мог и лишний хвост подкинуть.

Фома слабо улыбнулся, а я не перебивал — мужику хотелось выговориться, это можно понять.

— А Агнессу я на ярмарке увидел. Ей шестнадцать было. Косы рыжие такие, у-у-у-ух, ведьма. Пирожки продавала, представляешь? Я ей на карася предложил обменяться, так она засмеялась — ты мне на пирожок поменять предлагаешь, что ли? Говорю — не на пирожок, а на свидание в субботу. Засмеялась ещё громче.

— И как, согласилась?

— Не-а. Ты, рыбник, нос не задирай, говорит. Месяц ходил каждый день к ней и пирожки покупал — столько, что есть уже не мог. Через месяц ей, похоже, всё это надоело, и она спросила — ты что, действительно влюбился? Говорю — ещё как. А она так просто, знаешь, ответила — тогда приходи, говорит, свататься, как люди ходят. С букетом.

— И что, принёс букет?

— Какой букет, Макс? Я торговец рыбой! С чем мне идти к женщине?

— И с чем пошёл? — я усмехнулся, потому что уже подозревал.

— С корзиной окуней и пошёл. Свежих. Пришёл к её отцу, он посмотрел на меня и говорит — ты дурак что ли? Говорю — не знаю, что есть то и принёс. Знаю одно — вашу дочь люблю и буду любить. А денег пока мало, семья большая, вот — окуни есть. Жирные. Возьмите, а?

— Дай-ка угадаю, — я улыбнулся. — Он взял?

— Взял, конечно! Ты моих окуней не видел! Нет, ну он подумал минуту. И сказал — ладно, Фома, бери девчонку. Если к моей дочке с окунями пришёл, а не с пустыми руками — значит, честный. Денег у дурака я бы не взял.

Фома коротко рассмеялся, и смех тут же погас.

— Почти сорок лет назад это было, парень.

Я смотрел в огонь и молчал, потом сказал.

— Хорошо ты всё провернул, Фома.

Он тихо и тепло улыбнулся — Карц у его ног поднял морду и ткнулся носом в сапог. Лис всё слышал и принял мужика ещё крепче.

Актриса на дереве не шелохнулась.

Стая оставалась расколотой. Карц грел Фому, а Актриса готовилась убивать.

Я лёг у костра, держа нож в руке.

Сон пришёл урывками. Перед закрытыми глазами стоял молодой живой Фома с корзиной окуней. Потом образ расплылся, и я увидел его же, но высохшего, с мертвенно-бледной кожей и провалившимися глазами.

Стая почуяла раньше меня.

Карц вскинулся первым — подскочил на лапы и зарычал на Фому. Вокруг лиса полыхнуло белое пламя, превращая его в призрак огня в ночной тьме.

Актриса беззвучно слетела с дерева, появилась на снегу в трёх шагах от привязанного мужика и припала к земле.

Красавчик впился зубами мне в бок через одежду. Горностай будил хозяина единственным способом, который знал.

Я проснулся мгновенно, словно от удара током, и рука тут же сжала нож. Сердце колотилось так, что, казалось, будто его слышно на весь лес.

Фома сидел у дерева, как сидел. Связанный, с приоткрытыми глазами. Но в его глазах проступила мутная темнота, как у дохлой рыбы на льду. В этом взгляде не осталось ничего человеческого.

Запах… Господи, я никогда не забуду этот приторный сладковатый запах, как от гниющих фруктов.