Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 143 – Тимофей Афаэль

Тимка помнил, как дверь вышибли. Он вскочил, схватил своё ржавое железо, встал перед пацанами и оскалился, готовый драться. Волка, правую руку Угрюмого, он узнал сразу, и по спине побежал холодок. Волка боялась вся Слободка.

Волк посмотрел на ржавое железо в Тимкиных руках. На шестерых пацанов за его спиной и серые лепёшки, лежащие на перевёрнутом ящике.

Потом повернулся и кивнул, а из-за его спины вышел Угрюмый.

Угрюмый тогда посмотрел на Тимку. Тимка смотрел на Угрюмого и прекрасно знал, что сейчас будет — бить будут, калечить будут, а может, просто прирежут. Вор есть вор, а на Слободке за воровство на чужой территории отвечают.

Угрюмый протянул руку и забрал железку. Тимка не отдал — вцепился. Угрюмый дёрнул, и Тимка повис на ней, как собака на палке.

Тогда Угрюмый рассмеялся.

Тимка в тот момент ничего не понял. Он готовился к смерти, а этот здоровый мужик вдруг смеётся как-то по доброму.

— Стержень есть, — сказал Угрюмый, отсмеявшись. — Настоящий стержень. Люблю таких.

Он отпустил железку и положил Тимке ладонь на плечо.

— Пойдёшь со мной. И своих бери всех.

Тимка не двинулся.

— Куда?

— К человеку одному. Он вас накормит и к делу пристроит. А то ты, сучий сын, скоро людей жрать начнёшь с голодухи.

Тимка стоял и не верил. За его спиной Сенька тихо заплакал, но Стёпка зажал ему рот ладонью.

— Не реви, — прошипел Стёпка. — Тимка разберётся.

Тимка разобрался. Посмотрел на Угрюмого, пытаясь понять, врёт или нет. Угрюмый не врал. У него были глаза человека, который видел достаточно голодных пацанов, чтобы знать — некоторых проще накормить, чем убить.

— Ладно, — сказал Тимка. — Пойдём.

Вот тогда он и привёл их к Сашке.

Тимка помнил кухню. Помнил горячий, мясной, запах, от которого у него закружилась голова, потому что пахло настоящей едой, а не ржавым железом и горелой мукой. Миски с густой похлёбкой с мясом, с овощами. От горячего пара тогда аж глаза запотевали. Пацаны набросились на еду, обжигаясь, а рыжий парень, который сидел напротив и смотрел на них спокойными ясными глазами, просто их кормил и молча ждал, пока наедятся.

Потом сказал: «Вы теперь моя команда».

И всё изменилось.

Тимка помнил первое утро в тепле. Настоящее, шерстяное одеяло, а не тряпку с помойки. Мишка с Гришкой тогда проснулись и не поверили, что они не в сарае.

Он помнил день, когда Сашка остановил его на кухне. Тимка месил тесто — как привык, кулаками, яростно, вбивая в него свою злость и голод. Тесто расползалось, рвалось и не хотело слушаться.

Сашка подошёл, положил ладонь на его кулак и сказал:

— Стой.

Тимка остановился. Сашку он послушался с первого раза и до сих пор не понимал почему.

— Смотри, — Сашка взял кусок теста и начал медленно и мягко его мять. Складывал, давил ладонью, поворачивал, снова складывал. — Чувствуешь? Оно тянется. Оно живое, Тимка. Ты его бьёшь — а оно рвётся, потому что внутри нити, и нити эти хрупкие. Их нужно растить, а не ломать. Мни, не бей. Дыши, а не рычи. Тесто чувствует твои руки. Если руки злые — тесто будет злое. Если руки спокойные — тесто будет послушное.

Тимка смотрел на его ладони и не понимал, как можно мять тесто без злости. Вся его жизнь была злостью, потому что злость не давала сдохнуть.

— Попробуй, — сказал в тот раз Сашка.

Тимка попробовал. Руки не слушались, они привыкли бить. Он мял, и тесто всё равно рвалось.