Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 111 – Тимофей Афаэль

Они не понимали.

Никто из них не понимал, что значит поставить ребёнка напротив него. Против человека, который двадцать пять лет вырезал из себя всё живое, чтобы стать тем, кем стал. Который поднялся из такой грязи, что этим чистеньким северным купцам и не снилось. Он заплатил за каждую ступеньку кровью, потом, ожогами и предательством.

И теперь какой-то рыжий варвар из Слободки ставит напротив него шестилетнего мальчишку на табуретке. Как будто всё, через что прошёл Жан-Батист, стоит не больше, чем пара детских ручонок и курносый нос.

Оскорблением тут даже не пахло.

Это было осквернение всего во что он верил.

Мальчишка тем временем разложил перед собой маленькие инструменты — по его руке, явно сделанные на заказ. Нож, ложка, венчик, три миски. Двигался он привычно и без суеты. Затем он выставил яйца в ряд на полотенце, проверил каждое — покрутил, понюхал, одно отложил в сторону — и кивнул сам себе, удовлетворённый.

Жан-Батист смотрел на эти маленькие руки и чувствовал, как в нём поднимается нечто тёмное и холодное. Горячая ярость вспыхивает и гаснет, а у него в душе разливалась ледяная, беспощадная злость мастера, которому только что плюнули в лицо.

И тут мальчишка снова посмотрел на него и сказал:

— Не нервничайте. Будет интересно.

Жан-Батист не ответил. Он стоял неподвижно, и его тонкие пальцы сжимали край стола с такой силой, что дерево скрипнуло. Он смотрел на Гришку, на его табуретку, на его чистый колпачок и счастливое лицо, а внутри него трещала стена, за которой двадцать пять лет лежало то, о чём он запретил себе вспоминать.

Грязная портовая кухня. Ящик из-под яблок. Мальчишка, который стоял на этом ящике и плакал от боли, потому что кипящее масло снова обожгло ему руки.

Та же самая табуретка, только другая.

Жан-Батист закрыл глаза. На секунду, не больше.

Он не хотел вспоминать, но арена решила за него.

* * *

Портовый трактир Большая Устрица' пах прогорклым жиром и безнадёжностью.

Жан-Батисту было шесть, когда он впервые встал на ящик из-под яблок, чтобы дотянуться до стола. Ящик шатался, одна доска была треснута посередине, и если встать неровно, нога проваливалась внутрь. Он быстро научился стоять ровно.

Отец работал у плиты. Мишель-Бернар, бывший подмастерье из приличного заведения, которого выгнали за воровство и пьянство, — а может, за пьянство и воровство, порядок менялся в зависимости от того, кто рассказывал. Он готовил для портовых грузчиков и рыбаков, и еда эта была ровно такого качества, какого заслуживало заведение с названием «Большая Устрица». Пережаренная рыба, разваренная каша, суп, в котором плавало что-то неопознанное.

Маленький Жан-Батист чистил лук. Двенадцать часов в день, каждый день, без выходных. Когда он плакал от лукового жжения, отец давал ему подзатыльник и говорил — «слёзы для баб, работай». Когда он резал палец — подзатыльник и «замотай тряпкой, работай». Когда он обварил левую руку кипятком, потому что отец толкнул его локтем, проходя мимо, — подзатыльник, тряпка с холодной водой и «чего ревёшь, работай».

Жан-Батист работал.

У него не было выбора. Мать умерла при родах, родни не осталось, а портовый трактир, при всей своей мерзости, был единственным местом, где у него были крыша над головой и еда. Плохая, но еда. Он ел остатки того, что не распродали и засыпал на мешках с мукой в кладовке, свернувшись в клубок.