Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 35 – Тимофей Афаэль

— Знаю.

— Куда люди пойдут⁈ Зима! Дети замёрзнут!

— Знаю, — повторил я. — Но если ты сейчас достанешь топор — дети умрут сегодня. На этой площади.

Он замер. Рука медленно разжалась, отпустила рукоять.

— Что делать? — спросил он глухо. — Что, мать твою, делать?

— Слушать. Ждать и думать.

Подьячий на помосте поднял голос — видимо, подходил к концу:

— … и посему, волею Посадника и Городского Совета, земли сии отчуждаются для нужд города!

По толпе прокатился стон.

— Слушай, — сказал я Угрюмому. — Внимательно слушай.

Подьячий откашлялся. Так откашливаются перед чтением скучного документа. Для него это и был скучный документ. Ещё один указ из сотни подобных.

— Зачитываю полностью еще раз, дабы не было кривотолков, — произнёс он, разворачивая свиток шире.

Толпа притихла. Даже плач стал тише — люди вслушивались, пытаясь понять масштаб катастрофы.

Я стоял рядом с Угрюмым, напряженно вслушиваясь.

— Указ Городского Совета и Посадника, — начал подьячий, — о благоустройстве и развитии торговых земель города…

Голос у него был высокий и скрипучий. Он стоял, кутаясь в дорогую шубу. Благоустройство и развитие. Красивые слова выбрали.

— … принимая во внимание острую необходимость строительства новых Складов для нужд возрастающей торговли Гильдии…

— Каких ещё складов? — прошептал рядом, старик с трясущейся головой. — Тут люди живут… Тут мой дед жил…

— … а также учитывая, что район, именуемый Слободкой, стал рассадником смуты, порока, болезней и преступных замыслов, угрожающих покою честных граждан…

Угрюмый скрипнул зубами так, что я услышал этот скрежет.

— Складно поют, — буркнул он, не разжимая челюстей. — Значит, теперь мы все преступники. Ткачихи, торговцы, и дети, и калеки. Всех под одну гребёнку.

— … Городской Совет постановляет: земли, ограниченные улицей Кривой с севера, рекой Серебрянкой с юга, Купеческим трактом с запада и городской стеной с востока…

— Это вся Слободка, — протянул кто-то в толпе. — Вся, до последнего переулка.

— … подлежат перестройке.

Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.

— Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.

— Две недели⁈ — вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. — Куда нам идти⁈ Зима же! Снег лежит!

— Мы замерзнем!

— Убийцы!

Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.

— Тишина! — Его голос громко разнесся над площадью. — Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон — теперь в нём звучала фальшивая забота:

— Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.

Толпа ахнула.

— На болота⁈ — заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. — В каторжные бараки⁈

— Каменоломни… — прошептала женщина рядом со мной. — Это же каторга. Это смерть.

Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.

— Разумеется, — произнёс он ледяным тоном, — сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.