Книга Речной Князь. Книга 1, страница 41 – Тимофей Афаэль

Двадцать саженей. Тридцать.

И тут грубая сила взяла свое. Рыжий крякнул, навалился на прямое весло всем телом, вложив в гребок всю мощь — и его челнок рванул вперед, с ходу вырываясь на полкорпуса.

Толпа загомонила. Кто-то азартно гаркнул:

— Рыжий жмет! Дубина впереди!

Старый плотник стоял рядом со мной, и в его жесткую бороду впервые заползла довольная усмешка. Я краем глаза видел, как победно развернулись его плечи.

Я остался спокоен. Простой расчет: тяжелая дубина дает бешеный рывок на старте, пока в мышцах гуляет дурь, но река не прощает суеты, а гонка — это не один бросок. Посмотрим, на сколько его хватит.

Сорок саженей.

Рыжий с дедовским веслом вырвался на целый корпус, а то и больше. Он метал лопасть в воду с яростью медведя, его скорлупка так и скакала по волнам.

А Долговязый с моим веслом шел иначе. Ровно, тягуче, не сбивая дыхания. Отставал, но хватки не терял.

Шестьдесят маховых. Семьдесят.

И тут река начала брать свое. Рыжий потяжелел. Его замахи стали рваными, короткими, лопасть уже не так глубоко вспарывала струю. Даже с берега было видно, как надулись жилы на его шее — тяжелый ясеневый дрын жрал его силы.

А Долговязый с моей кривулей всё тянул в одном ритме. Он не рвал пупок. Просто вколачивал весло мерно и неумолимо. Несколько мгновений и он пядь за пядью, начал сжирать расстояние между челноками.

Гвалт на берегу разом просел, сменился неуверенным шумом.

— Гляди-ка… — выдохнул кто-то за спиной. — Нагоняет тощий-то!

Дубина рядом со мной окаменел. Усмешку с его лица стерло, словно наждаком.

Восемьдесят саженей. Девяносто.

Душегубки снова пошли борт о борт. Рыжий хрипел, выкручивая себе плечи, пытаясь удержать первенство, но тяжесть брала свое. А мое весло входило в воду мягко, почти без брызг, и изогнутая лопасть толкала ладью вперед. Долговязый даже не запыхался.

Челноки подлетали к разворотной вешке нос к носу. Вот он — момент истины. Заложить крутой вираж на течении — тут-то и покажет себя баланс и настоящая хватка.

Толпа онемела. Только слышно было, как тяжело дышат мужики на берегу.

Я впился глазами в качающийся на воде хворост. Сейчас всё решится. Либо мой расчет порвет в клочья их дедовские привычки, либо я полечу на дно, став главным шутом этой стаи.

Кровью из носа, звоном в ушах — Так отступает животный страх.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Челноки подлетали к вешке. Рыжий с дедовской дубиной шел впереди, но уже хрипел, выкручивая красные от натуги плечи. Долговязый с моим веслом тянул следом — ровно, тягуче, словно только-только разогрел кровь.

Моментом истины станет крутой вираж на струе — тут-то вода и покажет, чья хватка крепче.

Рыжий первым долетел до хвороста. Навалился на древко, закладывая дугу, гася набранный ход. Узкая лопасть вхолостую вспарывала пену при резком заломе, не давая нужного упора. Ему пришлось рвать жилы еще на три-четыре лишних замаха, чтобы развернуть скорлупку, и каждый этот рывок сжирал его силы.

Долговязый подошел к вешке вторым, но суетиться не стал. Он с силой вогнал изогнутую лопасть в реку почти отвесно, превратив весло в кормовой руль. Широкий ковш намертво вгрызся в струю, не соскользнув ни на пядь. Одно мощное движение корпусом — и челнок крутанулся на месте, как на гвозде, не теряя разгона, а потом с ходу вырвался вперед на целый корпус.