Книга Речной Князь. Книга 1, страница 33 – Тимофей Афаэль

— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.

Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.

— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?

Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.

— Река покажет. Другой проверки не бывает.

Старик мрачно кивнул:

— Зальет воду — пойдешь на дно. А если удержит…

Он не договорил, но я и так знал. Если удержит — я заберу у Волка еще кусок власти.

Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.

— Вычерпываем воду из нутра, — скомандовал я. — Сушим дно.

Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.

Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.

Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.

Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.

— Закончил? — сухо спросил он.

— Закончил.

— Спускаем.

Толпа жадно, единым гулом выдохнула.

Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:

— Малёк… сдюжит?

Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.

Я молча кивнул.

— Навались! — гаркнул Щукарь мужикам.

Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.

Всплеск. Корабль вспорол воду.

Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.

Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь — сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.

Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.

Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.

Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.

В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину — он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.

Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.

Замер.

А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых бровей он посмотрел мне прямо в глаза.

Там, под корягой, где спит беда, Правду расскажет одна вода.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Атаман поднялся в полный рост. Толпа на берегу подалась вперед, вытягивая шеи. Тишина стояла такая, что слышно было, как речная волна лениво чавкает о просмоленные борта. Все ждали приговора.

Бурилом поднял руку, которой только что елозил по моей заплатке. Развернул широкую, мозолистую ладонь к ватаге. Повертел так и эдак.

Ладонь была сухой. Даже древесная пыль не скаталась.

— Сухо! — рык Атамана, усиленный речным эхом, ударил по ушам. — Ни слезы́! Держит намертво!

Толпа выдохнула. Мужики ошарашенно переглядывались — глазам не верили. Щукарь, застывший рядом, шумно вытолкнул воздух из легких, будто сам до этого держал ушкуй на плечах, и от души хлопнул меня по спине: