Книга Осколок зари, страница 49 – Брендон Сандерсон

— Он все еще расстроен, – говорил Лопен. – А я заранее волновался. «Уйо, – сказал я ему, – ты всякий раз, когда готовишь сэндвич, суешь лепешку в середину. Как ты собираешься восстановить фабриаль?»

— Правда, – признал Уйо. – Лепешка в середину вкусно.

— И пальцы перепачканы! – возмутился Лопен.

— Перепачканы пальцы вкусно, – пробурчал Уйо.

Рушу проигнорировала обоих и опустилась на колени рядом с креслом Рисн, более удобным, мягким и широким, а главное, более устойчивым, чем то, что с колесиками на задних ножках. Рушу без проблем могла заглянуть под него.

— Если не возражаете… – обронила ревнительница, а затем, не дожидаясь ответа, занялась нижней стороной сиденья.

Рисн покраснела и плотно подоткнула юбку под ноги. Ей не нравилось происходящее. Она воспринимала свои кресла как часть себя, о чем люди, как правило, не догадывались. Возиться с одним из них было все равно что прикасаться к ней самой.

— Вообще-то, ревнительница Рушу, – Рисн чуть повысила голос, – я бы предпочла, чтобы вы сначала спросили разрешения.

— Я спрашивала…

— Стоило подождать ответа.

Помедлив, Рушу выбралась из-под кресла.

— О, я прошу прощения. Иногда я веду себя бестактно – светлость Навани просила меня умерить пыл. – Она присела на корточки. – Хочу кое-что проверить, прикрепив к вашему креслу фабриали. Могу я продолжить?

— Хорошо, – вздохнула Рисн.

Рушу нырнула под кресло.

Подошел Никли, взглядом поинтересовался у Рисн, не нужна ли помощь. Она покачала головой: пока нет.

— Ревнительница Рушу! – окликнул Лопен. – Не могу не отметить, что ты не объяснила ни мне, ни светлости Рисн, что именно хочешь сделать.

— Ты сказал более чем достаточно за нас обоих, Лопен, – буркнула Рушу.

— Ха! – воскликнул Уйо.

Лопен ухмыльнулся, приложив руку ко лбу:

— Парень должен перепробовать все слова, селла, чтобы понять, какие из них подходят, а какие нет.

Рушу проворчала что-то в ответ откуда-то из-под Рисн.

— Слова похожи на еду, – принялся рассуждать Лопен, усаживаясь на камни неподалеку. – Полезно перепробовать их все. Еда-то со временем меняется. Меняется ее вкус. Меняется и смысл слов.

— Меняются люди, – возразила Рушу, – и их вкусы. Но не еда.

— Нет, дело в еде, – упрямился Лопен. – Вот я – все еще я, как видишь. И всегда был собой. Меня это занимает, знаешь ли. И я со всей ответственностью могу утверждать: я – это я. Поэтому, если вкус чего-то меняется, единственное объяснение: он стал другим, понимаешь? Еда изменилась.

— Однако… Лопен?

— Да, селла?

— Тебе кто-то читал «Интроспекцию» Плеадикса?

— Не-а, – ответил Лопен. – А почему такой вопрос?

— Потому что прозвучало так, будто ты поклонник…

— Поклонник? Я одинок, селла. Полагаю, дамы считают, что меня слишком много, чтобы попытаться удержать. Особенно теперь, с двумя-то руками.

— Я не о том, – отмахнулась Рушу и обратилась к Рисн, глядя на нее снизу вверх: – Светлость, мне следовало кое-что объяснить вам с самого начала. Я прошу прощения и за это. Видите ли, события этого утра взволновали меня.

— Когда мы увидели сантида? – уточнила Рисн.

— Хм? О, нет. Тогда я дремала. А эти два ветробегуна игрались с моими даль-перьями.

— Поправка, – вклинился Лопен, – игрался Уйо. А я, как ответственный кузен, одергивал его и насмешничал.

— Ах вот как, – сказала Рушу. – Значит, в этом гениальном открытии повинен исключительно Уйо.