Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 75 – Аурика Рейн

— Встань, – говорю я.

Он встаёт.

— Ты сказал правду, и сказал её там, где должно. – Голос мой ровен и слышен всему залу. – За это спасибо. Но услышь и ты меня, лорд Драстар, и пусть твой двор тоже слышит. Ты спас мне жизнь. И ты же отнял у меня полтора года, имя, веру в себя, и не спросил. Ты решил, что лучше знаешь, что я вынесу. В этом вы с Орвидом, как ни горько, схожи: вы оба распоряжались мной, не спрашивая.

Я вижу, как это его бьёт. Хорошо. Пусть.

— Я беру тебя, – говорю я, и зал ахает, но я ещё не закончила. – Беру не потому, что нас связала метка, которую ни ты, ни я не выбирали. И не в награду за то, что ты страдал: страдал ты по собственному решению. Я беру тебя потому, что так решаю я, Альса Вайрон, госпожа Дракхара, своей волей, впервые за всю эту историю своей собственной волей. И ставлю одно условие, одно-единственное, на всю нашу жизнь.

Я подхожу к нему вплотную, так, что между нами остаётся ладонь, как когда-то на тренировке.

— Никогда больше не решай за меня, что мне под силу вынести. Ни боль, ни правду, ни опасность. Решишь хоть раз – и я уйду, и пусть метка горит хоть золотом, хоть огнём. Ты понял меня, Каэн?

— Понял, – говорит он, и через бонд я чувствую, что это не покорность, а клятва. – Никогда больше. Клянусь небом.

— Тогда, – говорю я тихо, только ему, – можешь поцеловать свою истинную. На этот раз я смотрю на тебя.

~

Каэн

Он целует её посреди тронного зала, и весь двор, та самая тысяча голов, что полтора года назад опустилась в трусливом молчании, поднимается на ноги.

Каэн не слышит зала. Через бонд, открытый теперь до самого дна, он чувствует её всю: её гнев, ещё не остывший, её гордость, её силу, и под всем этим, наконец, её прощение, выстраданное, не дешёвое, отданное не из слабости, а с высоты. Метка на их сомкнутых запястьях горит одним золотом на двоих.

Полтора года он жил в тишине, которую сам себе устроил, и думал, что тишина и есть цена любви. Он ошибался. Цена любви оказалась тяжелее и проще разом: сказать правду и встать на колено, отдать той, кого любишь, власть тебя простить или прогнать, и принять любой её выбор.

Она выбрала его. Своей волей. И от этого её прощение стоит дороже всего, что он отдал, чтобы его заслужить.

Где-то у колонны старый Велвен утирает глаза и говорит Тордану что-то, отчего оба старика, прошедшие одну войну и потерявшие на ней всё, впервые за двадцать лет смеются.

Каэн отрывается от её губ ровно настолько, чтобы сказать ей одной, тихо, в открытую связь, без двора и без свидетелей:

— Я больше никогда не отниму у тебя небо.

— Знаю, – отвечает она. – Я тебе и не дам.

Дракхар больше не молчит.

Семь лет назад я стояла у его запертых ворот, и чёрная гора не пускала меня, последнюю свою дочь, внутрь. Теперь в её залах горит огонь, по старым ходам ходят люди, на стенах снова вьётся двойная спираль, выложенная не пылью, а золотом, и гора гудит по утрам не от барьеров и ритуалов, а от детского смеха.

Я стою на верхней террасе, там, где когда-то расшибался о барьер чёрный дракон, и смотрю на восток, где встаёт солнце над снежной равниной. Метка на запястье тёплая и золотая. Через неё я чувствую Каэна внизу, во дворе, и в этом чувстве давно нет ни боли, ни замков, только ровное тепло, к которому я так и не привыкла до конца и, наверное, не привыкну никогда.