Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 41 – Аурика Рейн

— Найди разум в пыли, – повторяю я.

— И последнее, дитя, запомни накрепко.

Тордан поворачивает на пальце перстень, и двойная спираль ловит свет.

— Этот знак носили хранители крови нашего клана, и их почти не осталось. Но если встретишь в Аравонне ту, у кого будет вторая такая спираль, скрытая или открытая, не подходи близко и не верь ничему, что увидят твои глаза. Спираль на чужой крови означает только одно: под ней кто-то прячет не себя.

Я не понимаю последних слов, и он видит, что не понимаю. Но не объясняет. Только кивает, будто откладывает их во мне на потом, как откладывают семя в мёрзлую землю до срока.

~

Мы выходим через три дня, до рассвета, чтобы никто во дворе не видел, как сестра Аль уходит не на сад, а за ворота. Мать-настоятельница провожает меня до часовни. На пороге она берёт моё лицо в ладони, обе руки сухие и тёплые, и смотрит долго. –

— Твоя мать стояла здесь так же, как ты сейчас, – говорит она. – И уходила в ту же дверь. Постарайся вернуться иначе, чем она.

Я не знаю, что на это ответить, и не отвечаю. Силен у ворот вкладывает мне в руку узелок с хлебом и сыром и шепчет вслед что-то на старом наречии, чего я не разбираю, но что ложится на спину теплом, как ладонь.

Тропа уводит вниз, прочь от гор, которые полгода были мне небом. Я не оборачиваюсь на аббатство. Оборачиваться я разучилась ещё на алтаре.

В ту ночь, на первом привале, я не закрываюсь во сне. Я лежу у остывающего костра и слушаю, как далеко, за спиной у гор, тлеет тот, к кому я иду. Скоро я снова войду в зал, где он сказал мне нет перед всем двором. Тогда меня привела туда любовь. Теперь ведёт имя.

И он не будет знать, что я иду.

Аравонн я узнаю прежде, чем вижу: за день пути воздух начинает пахнуть рекой, дымом и сырым камнем. Шесть месяцев назад меня увозили отсюда в крытой повозке, с занавешенным лицом, сломанную. Теперь я вхожу в городские ворота сама, пешком, в сером платье паломницы, и никто не оборачивается мне вслед. Так и нужно. Пусть меня увидят не раньше срока.

Зал претендентов оказывается не тронным залом, а длинной высокой палатой в нижнем крыле дворца, где в обычные дни принимают прошения. Сегодня её отдали призыву. Вдоль стен теснятся десятки людей, все, кто откликнулся, кто решился назвать себя кровью угасшего клана. Я слышу их прежде, чем разбираю лица, по запаху, который теперь читаю, как учил Тордан. Почти все пахнут обычной человеческой кровью, страхом и жадностью. Самозванцы. Они пришли за именем, которое им не принадлежит, потому что у признанной крови есть земли, есть право, есть защита.

В дальнем конце палаты стоит возвышение, и на нём три кресла. В среднем сидит Каэн.

Я не видела его восемь месяцев наяву, только во снах, и тело моё узнаёт его раньше разума: метка под лопаткой, что молчала всю дорогу, наливается жаром, медленным и тяжёлым, будто кто-то поднёс к ней ладонь с обратной стороны. Я стою в толпе у дальней стены и заставляю себя дышать ровно. Серебро на выдохе сейчас выдало бы меня вернее имени.

Он сидит прямо, в чёрном с серебром, с цепью лорда-протектора на груди, и лицо у него такое же, каким я видела его во снах: замкнутое, ровное, без щели. По правую руку от него Велиса, в платье цвета стали, и на её пальце я даже отсюда нахожу взглядом тёмный камень кольца его матери. По левую сторону Орвид, и руки его сложены на коленях со спокойствием человека, который расставил сеть и теперь ждёт, кого она принесёт.