Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 84 – Инесса Голд

Я схватила деревянную трубку стетоскопа и приставила ее к натянутой коже живота Авроры, вслушиваясь в шумы. Сердцебиение плода, до этого ровное, теперь звучало глухо, редко и неритмично. Восемьдесят ударов в минуту. Семьдесят пять. Нарастающая гипоксия. Ребенок задыхался в темноте материнского тела, и счет шел уже не на часы - на минуты.

Снаружи, со стороны реки, сквозь вой бури донесся первый, сухой и отчетливый выстрел. За ним последовал второй, а затем тишину разорвал частый, беспорядочный треск револьверной пальбы. Наемники Лязгова начали штурм пирса.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как под льняным бандажом ноют поврежденные ребра. В комнате пахло керосином, кровью и мокрым деревом. Спасить их обоих в этих условиях могла только немедленная, экстренная полостная операция. Кесарево сечение, которое в этом веке считалось приговором для матери.

Я повернулась к бледной горничной, застывшей у дверей с зажженным фонарем в руках. Ее зубы выбивали мелкую дробь от страха перед звуками выстрелов на улице.

— Беги в правое крыло, - хрипло, но предельно четко скомандовала я, перекрывая голосом шум ветра. - Найди доктора Добротнова. Пусть тащит свой хирургический саквояж сюда. Быстро!

Глава 25

— Кесарево, - произнесла я вслух, и это слово легло между мной и Авророй тяжелее любого приговора.

Горничная, уже дернувшаяся к двери, застыла на месте с фонарем в руках. Желтый круг света дрожал на ее белом лице, на медной ручке, на краю кровати, где под простыней мелко тряслась от боли девочка, которую этот мир успел наказать раньше, чем она научилась защищаться.

— Не стой, - резко сказала я. - Доктора Добротнова. Саквояж. Чистые простыни. Две женщины в помощь. И скажи кухне: кипяток, весь, какой есть.

Горничная сорвалась с места. Дверь ударилась о стену, потом захлопнулась, отрезая нас от коридорной суеты. Снаружи снова хлопнули выстрелы, уже ближе к воде, но я заставила себя не слушать. Врач не имеет права лечить поле боя. Врач лечит того, кто лежит перед ним.

Аврора выгнулась, тонкие пальцы вцепились в одеяло. Ее губы посинели, на висках выступили влажные пряди. Матка оставалась каменной, без пауз между схватками. Это было плохо. Очень плохо. Любой учебник моего времени в такой ситуации требовал операционную, анестезиолога, банк крови, антибиотики, мониторинг плода и бригаду, где каждый знает свое место. У меня была спальня в старом особняке, две керосиновые лампы, спирт, карболка, руки и чужой век, где женщину охотнее хоронили, чем резали ей живот ради ребенка.

— Зоя, - прошептала Аврора, хватая ртом воздух. - Я умру?

Я взяла ее за подбородок, заставила посмотреть на себя.

— Нет. Ты сейчас будешь слушать мой голос. Вдох короткий. Выдох длиннее. Не кричать до срыва, беречь силы. Ты меня поняла?

Она кивнула, хотя в глазах уже плескалась паника.

— Хорошая девочка. Еще раз.

Я не стала обещать больше. Ложь у постели больной пахнет хуже гноя. Пациент может не знать всей правды, но врач не должен превращать надежду в дешевую ширму.

Я быстро проверила кровотечение. Пятно на льне расширялось. Не фонтаном, не катастрофическим потоком, но ровно и упорно, как песок из пробитого мешка. Отслойка плаценты редко устраивает зрелище для дилетантов. Она просто забирает кислород у ребенка и кровь у матери, пока все вокруг еще надеются, что можно подождать.