Книга Практикум, страница 25 – Дмитрий Билик

— Я, в общем, был не прав, — виновато он опустил голову.

Если я чему-то и научился в детстве, которое прошло во дворе, то это не добивать слабых. Я видел, как загнанные в угол пацаны, дрались так, будто от этого зависела как минимум жизнь всех их родных. У каждого была точка кипения. Когда ты начинал преобразовываться во что-то совершенно иное.

Куракин не привык извиняться, как не привык быть виноватым. Есть такой тип людей. Они не признают своей ошибки, даже если это снимут на тысячи камер. Поэтому в «извинения» высокородного я не поверил ни на минуту, однако и издеваться над ним перед остальными не стал.

— Все уже выполняли часть своих обязанностей, — только и сказал я ему. — С тебя чистка картошки.

Аганин отвернулся, разглядывая наступающую ночь в крохотном окне, Терлецкая едва заметно ехидно улыбнулась. Зыбунина легонько зевнула, давая понять, что это ее не касается.

— Но я… не умею, — растерялся Куракин.

— Научишься, я покажу.

После трех совместных картофелин высокородный угрюмо склонился над кастрюлей, уйдя в процесс с головой. Получалось, конечно, так себе. С остатков его кожуры можно было делать еще какое-нибудь блюдо. Но вмешиваться в воспитательный процесс я не стал. К тому же, картошка все равно халявная.

— Чудо-юдо рыба-кит, он под деревом сидит, воробьем он стать мечтает, книги он про птиц читает, — устроившись на табурете, задумчиво вещал Рамик.

— Чего ты бормочешь? — встрепенулся я.

— Да так, ничего, стишок детский.

— А ты помнишь его?

— Ну вроде. Так, как там дальше?… книги он про птиц читает… И в один прекрасный день через лес летел олень! Кит увидел, говорит: он летает, а я — кит. Надо ж было ухитриться, чтобы рыбой уродиться. Э… дальше не помню, — почесал он макушку.

— Ходит-бродит рыба-кит, и себе он говорит: был бы я малюткой-птицей, был бы я лесной синицей, я б летал через леса, слышал птичьи голоса.

Мы не заметили, как подошла Терлецкая. При ее постоянном присутствии легкая боль в груди, словно кто-то сдавил ребра, усиливалась, поэтому я мог безошибочно определить как далеко находится высокородная. Говорила Света нараспев, с интонациями, будто участвовала в конкурсе чтецов. Я даже на мгновение заслушался.

— Мне в детстве тоже этот стишкок рассказывали, — закончила она.

— То есть чудо-юдо — это рыба, которая хочет стать птицей?

— Если ты серьезно относишься к детским стихам, — встретила в штыки эту версию Катя. Скорее всего потому, что стихотворение вспомнила Терлецкая.

— Стишок, который знают и немощные, прости Рамиль, и маги, — пожал я плечами. — Возможно, в этом что-то есть.

— Жрать охота, — протянул Рамик. И негромко добавил, указывая на Куракина. — Долго он еще?

— Хочешь, можешь помочь, — предложил ему я.

— Не хочу. Но если будем его ждать, с голоду помрем, — взял ножик со стола Рамиль.

Чуть позже к нему присоединился и Аганин, мастерство чистки которого было едва ли лучше, чем у его высокородного друга. С горем пополам, но через минут пятнадцать, в первую очередь, благодаря Рамику, процедура была завершена. Но на этом подвиги моего татарского друга не закончились.

Рамиль нашел чугунную сковородку, остатки масла, и с мастерством, которое не снилось всяким Гордонам Рамзи, пожарил картошку. Получилась она жирненькая, поджаренная, хрустящая. Я чуть слюной не изошел, пока наконец сковорода не оказалась на столе. Вот тут все различие между разночинцами и высокородными пропало. Даже наша принцесса на горошине Терлецкая жадно уплетала высококалорийное блюдо. Про Аганина с Куракиным и говорить не приходилось. Они же приложили руку к созданию ужина.