Книга Я ухожу, страница 54 – Дмитрий Билик

— Да какой лагерь? – внезапно рассмеялся Иллюзио, даже попытался подняться на локтях. Но легкий тычок в грудь прикладом привел его в чувство, а то совсем расслабился, хвост волчий. – Нет никакого лагеря. Где заснули, там и лагерь. А из всех людей у меня только Никитка.

— Что еще за Никитка? – насторожился я.

— Так вон он, – указал Иллюзио мне за спину.

Трюк был старый, поэтому я не повелся. Но судя по выражению лица собеседника, простому как три копейки, он и не собирался врать. Интересно, как с такой манерой ведения переговоров Иллюзио вообще дожил до нынешних времен. Поэтому спустя несколько секунд я все же повернулся и обнаружил того самого шизофреника, который даже не пытался смотреть в нашу сторону, а продолжил свой путь в неизвестность.

— Никитка? – удивился я.

— Ага. Хотя справедливости ради, это не он со мной, а я с ним.

— Значит, ты с ним как-то договариваешься?

— Пытаюсь, – опять приподнялся на локтях Иллюзио. Он понял, что прямо сейчас по зубам его бить не будут, поэтому осмелел. – Никитка у нас парнишка своеобразный. Может неделю на месте лежать, как овощ, мне приходится его кормить, как маленького в туалет водить, а потом вдруг срывается и бежит хрен знает куда. Хотя за определенную область никогда не выходит.

Я ткнул его автоматом, чтобы мой разговорчивый собеседник еще немного полежал, а сам обратился к валькирии.

— Бумажница, позови-ка к телефону нашего психотерапевта.

— Минуту, – спокойно ответила управдом моего внутреннего сознания. Послышался какой-то шум, после чего раздался знакомый голос.

— Здравствуйте, Шипастый.

— Слышали? – спросил я, глядя на недоумевающего Иллюзио. Тот явно находился в замешательстве.

А что такого? Просто человек решил поговорить сам с собой. Смотрит так, будто шизофреников никогда не видел.

— Слышала. Видимо, в обычном состоянии Никита пребывает в режиме полной апатии. Поэтому он будто отключен от внешнего мира. А когда состояние незначительно улучшается, то у больного появляется некая цель. Какая она, сказать не возьмусь. Но именно эта цель заставляет его перемещаться.

— Интересно, а если мы введем те самые препараты, о которых вы упоминали, то сможем ли поговорить с ним? Не будем слушать монотонные повторы на собственные вопросы, а именно поговорим?

— Я уж не знаю, сколько вас там, – с видом врача в психиатрической больнице, которого все задолбало, прервал нас Иллюзио, указывая на меня. – И мне даже неинтересно, что за препараты вы решили вводить Никитке и для чего. Самое любопытное, как именно вы это хотите сделать?

Никогда не любил такой тон. Снисходительно-язвительный, когда собеседник точно знает, где ты допустил ошибку. Но просто так, без всяких подъебок, сказать не может. А, как известно, если родители в детстве не научили вести себя хорошо, то это сделает кто-то другой. Еще, наверное, бесило потому, что сам когда-то таким был. И что сказать, меня и правду очень больно и неприятно перевоспитала армия.

Поэтому я двинул Иллюзио в челюсть кулаком. Несильно, но он оценил. Клацнул зубами и схватился за лицо, обиженно глядя на меня.

— Если есть что сказать, говори. От этого будет зависеть и твое будущее тоже.

Конечно, это я, мягко говоря, лукавил. Пацан с испещренным рубцами лицом был в одном шаге от поглощения.