Книга СССР: вернуться в детство 3, страница 7 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Но дело ведь не в размерах хозяйства и не в том, кто и сколько зарабатывает! Я на этом специально акцент сделала. Без разницы какого размера или успешности личное хозяйство — хоть среднее, хоть даже крупное — никакого прямого отношения к понятию «кулак» это не имеет. И не надо крепкого крестьянина таким словом оскорблять!

Кулак — это деревенский ростовщик, который (в отсутствие у людей возможности получить кредит или ссуду где-либо ещё) смело даёт односельчанам в долг — внимание! — под сто процентов годовых!* Неизбежно загоняя людей, и так находящихся в затруднительном положении, в вечную кабалу! В кулак зажимая, до полного выдавливания всех жизненных соков из человека!

*Ни на секунду не преувеличиваю!

Это была самая обычная,

повсеместно распространённая

кулацкая процентная ставка.

Чтобы выбивать набегающие проценты, у кулака есть подсобная банда — подкулачники, такая типичная ОПГ, рэкетиры пережитых мной девяностых, только в немножко другом антураже. И эти подкулачники, чтобы обеспечить своему боссу приток денежных средств, не стесняются ни в чём, лишь бы запугать округу. Избиения, увечья, изнасилования — обычное дело.

И это, на минуточку, было не единичным случаем, а, ровно так же, как и рэкет девяностых, массовым настолько, что при первых попытках бороться с кулачеством как явлением, вызвало волну ответного террора, исчисляющуюся десятками тысяч смертей!

Короче, не буду дальше распространяться, а то опять начну плеваться ядом…

Я написала, пошла, попила чаю, успокоилась, вычитала набело и распечатала в пяти экземплярах. И та, и другая машинка у меня брали до шести, но шестой получался уж очень бледным, не все буквы пробивались — или это у меня удар слабоват? Одним словом, ограничилась пятью, и то подушечки пальцев побаливать начали.

На следующее утро я дошла до киоска «Союзпечати», купила «Правду» (не «Восточно-Сибирскую», а просто, центральную), чтобы адрес редакции посмотреть. Потом на почту. Запечатала и отправила три письма: в «Правду», в «Восточку», и два экземпляра — деду Али с просьбой поспособствовать к публикации в любых массовых журналах. Ибо сволочь всякая антисоветская поднимает голову.

В каждое письмо сразу вложила заявление, что прошу весь гонорар, если таковой положен, перевести от моего имени в фонд мира. Не обеднею, а изданиям — резонанс. Иногда такие жесты нужны и политически правильны.

Вернулась домой — вроде, дело сделано, можно было бы к работе над книжкой про севера́ вернуться — а не выходило никак. Кипело в груди. На столе лежали листы последней, пятой копии статьи. Должен же был у меня остаться экземпляр?

В комнату заглянула бабушка:

— Ну чё?

— Написала я, баба. И отправила. Если нигде не напечатают — я до Андропова дойду! Это что за мерзость вообще? Страну расшатать хотят, сволочи!

— Дай почитать-то.

— Да возьми, — я протянула ей листочки, — только не выбрасывай, это последний экземпляр.

— М-м. Ладно.

Бабушка забрала статью, и через минуту из-за стенки раздался её негромкий, отчётливый голос. Диктор наш. Ну, если товарищ майор меня слушает, пусть наслаждается изложением моих мыслей.

Горько было на душе. Вылазят они, вся эта псевдоинтеллигенция. Любым послаблением пользуются, чтобы в наивные умы пустить свой яд. Шушера придонная, мнящая себя совестью нации и властителями дум. Мерзавцы, страну развалившие. Я уже видела однажды результаты их усилий, я имею право их ненавидеть.