Книга Пожарский 4, страница 12 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— А про пленных слышно что? Которых в Академии захватили?

— Всех почти выкупили. И, заметь, родственники всех выкупленных как один перешли на сторону Тушинского самозванца — только после этого выкупы пошли. И все выкупленные из плена в Тушинском лагере сидят, а кое-кто даже на стороне поляков против Смоленска воюет.

Вот это неприятно.

— Думаешь, шантажировали их?

— Точно знаю. Серёгу Шереметьева помнишь, с экономического?

— Ну.

— Его отец тоже сперва к тушинцам пошёл. И почти месяц там толокся. А потом в Москву явился, с раскаянием! Он-то всё и рассказал. Что письма подмётные в родовом особняке появлялись, где в подробностях расписано было, как твоего ребёнка в плену истязать будут, если не согласишься на нужную сторону встать. Потом — куда явиться и сколько денег с собой принести.

— Ну, понятно. Судя по тому, что Шереметьев у тушинцев не остался, что-то не срослось с переговорами и возвратом?

— Да. Я с Сергеем знаком неплохо, вместе в хоккейную секцию года четыре ходили. От же тоже на боевой хотел, но отец настоял, чтоб он на экономический поступал… — Илья помолчал. — Последнее, что мы о нём знаем: сказал, что предпочтёт позорному рабству смерть.

— Сильно.

С другой стороны, это то, что старший Шереметьев пересказал. А младший мог лупануть что-нибудь вроде: «Да пошли вы нахер со своими предложениями!» Но, так или иначе…

— А Ванька?

Илья мрачно покачал головой:

— Про его родителей ни слуху ни духу нет. Они ведь…

Не дворяне, да, я помню.

— Может, им помощь нужна?

Илья засмеялся:

— Хотели бы они заплатить — половину Оловянных островов с потрохами купили бы! Тут другое. Принципиальные.

— Кому из дворян бы у них поучиться.

Илья посмотрел на меня искоса:

— Это точно.

Хотел спросить что-то, но передумал. Сказал вместо этого:

— Девчонок жалко.

— А кого взяли?

— Спроси, кого не отдали. Шаховской (если Шереметьеву верить) две недели как ужаленный бегал. Деньги предлагал, земли свои, услуги. Альвы его мурыжили, выжать побольше хотели. А он вдруг возьми да исчезни.

— Как — совсем?

— В особняке, говорят, заперся. Пьёт. У Людмилы-то, оказывается, какая-то редкая форма заболевания сердца была, с детства на специальных лечилках. Неделю без лекарств она бы не выжила. Две — это уже надежда и отчаяние…

— Ядрёна-Матрёна!

— Ага. А Драгомиров, вроде бы, Звениславку выкупил. Во всяком случае, в Тушино сидит, ждёт.

— Не приехала ещё?

— Неа. Не хотела, говорят, долго, упиралась.

— Помяни моё слово, не приедет.

— Это почему же?

— Не знаю. Предчувствие такое.

— Хм. А вот с Ягой, говорят, странное что-то случилось.

— Странное?

— Н-но. Это уж от вернувшихся слухи доползли, я прям не знаю, верить им или не верить.

— А что конкретно?

— Говорят, в общий подвал её принесли в адамантиевом ошейнике в три пальца толщиной. И чёрную…

— Чёрную? Как уголь?

— Да нет. Как в сказке, помнишь, про богатыря и наречённную невесту? Где девица лежала бревном, вся в коростах. Только Яга ещё и чёрная была.

Тут мы дошли до нужного кабинета, Илья распахнул дверь и заглянул внутрь, не заметив моего исказившегося лица. Вот так. Не удержала, значит, Ярена смертушку. Сможет ли выкарабкаться? Ох, вопрос.

— Ты чего, князюшка? — Илья тронул меня за плечо. — Прошу, — и этак ладошкой в кабинет показывает. И сам с нами зашёл.