Книга Пожарский 3, страница 64 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Эх, хорошо тут! — благодушно поделился я с Кошем ощущениями. — Вот правда — хорошо. Даже князя Московского в деревянного голема превращать не хочется.

— В голема? — Кош, не столь строго придерживавшийся в те годы здорового образа жизни, как раз выставил на стол четвёртый вид очень полезной и живительной травно-ягодной настойки и страшно удивился. — Серьёзно, была такая мысль?

— Была, — я пододвинул поближе к нему свою рюмку. — А чего он выпендривается? Жар-птицу ему подавай! А деревянным шкетом стать слабо?

— Он ещё хотел так сделать, — по-родственному сдал меня Кузя, — чтоб у Данилы от вредности нос рос.

— Нос⁈ — ещё сильнее поразился Кош. — А почему именно нос? Ты, Митька, совсем без фантазии, тут же столько… вариантов… — Кош пьяненько захихикал.

— Могу представить, что ты со своей тонкой душевной организацией ему увеличишь. Аппендицит?..

Кош тут же выпрямился:

— Что ты, это же бесчеловечно!

— А чтоб деревянный мальчик свой вялый отросток как верёвку на локоть бухтой сматывал — это, значит, нормально, да?

— Пф… Пф… — сказал Кош, выпучивая глаза всё больше и больше, и, наконец, не выдержал: — Пх-х-х-а-а-а-х-ха-ха-ха-ха-а-а-а!..

— Ну вот, тебе, однако, и хватит, — строго сказал я. — Давай, Кузя, бери его под левую руку, до избы отведём. Пусть тут на свежем воздухе проспится.

Мы убедились, что мертвецки пьяный Кош рухнул на своё спартанское ложе, и вышли на берег.

— Любопытно мне, — вдруг сказал Кузьма, — раз валашская жар-птица улетает да обратно прилетает, значит, сколько-то соображения у неё есть?

— Мн-н-н… видимо, да, — согласился я. — Уже хорошо, учитывая, насколько невозможно глупая была жар-птица Атласского царя!

Натурально, ну прям как рыбка! Память три секунды.

— А странной эта птичка Даниле Московскому не покажется? — усомнился Кузя.

— Да и пусть странная! — рубанул я. — О спецификациях к жар-птице разговоров не было. Если получится её купить или выменять — это будет идеальное решение проблемы!

И вот, находясь в несколько нетрезвом состоянии, я не нашёл ничего лучше, чем незамедлительно отправиться ко двору валашского князя — благо, я там однажды был, коротко, пролётом, но достаточно для постановки туда портала.

Сказано — сделано! Нам с Кузьмой собраться — только подпоясаться! Понеслись.

И прибыли аккурат на похороны. Самого князя. Надо сказать, до некоторой степени трезвит, когда вы практически на гроб из портала вываливаетесь.

Лежит мужик, волосы чёрные курчавые чуть не до пояса, чёрные же усы — прям усищи! В губах сжатых пара медяков виднеется. А у са́мого гроба — четыре боевых товарища скорбят.

— Это что за странная у ваших покойников диета? — поинтересовался нечуткий по малолетству к чужому горю Кузя.

— Это для Харона. Чтоб усопшего через Стикс беспрепятственно переправил, — хмуро пояснили близкие.

— Эва оно как! А не подскажете ли, у господина Токомерия жар-птица имелась, так нельзя ли её посмотреть?

Тут боевые сотоварищи отвлеклись от своего горя и уставились на нас с подозрением:

— А вы кто, собственно, такие будете?

— Мы по поводу птички, — честно сказал я, — готовы заплатить справедливую цену. Птичка же была? Хотелось бы поговорить с наследниками на предмет покупки.

— Была, — согласился дюжий мужик по имени Лютовой. — Только где она — ни один наследник вам не скажет. Только Токомерий и знал.