Книга Когда родилась луна, страница 75 – Сара А. Паркер

Я бросаю косой взгляд на широкоплечего светловолосого руни, затем опускаю глаза и рассматриваю две золотые пуговицы, украшающие центральный шов его мантии. Гравировальная палочка и маленькая музыкальная нота.

Чтец правды.

Он смотрит на меня бесстрастным взглядом, и я хмурюсь.

— Грубо.

— А Булдер? – спрашивает канцлер. – Что с ним?

Я наклоняю голову набок.

— Тебе никогда не хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила твоих врагов? Похоже, моя мечта сбылась. Повезло.

— Это не ложь.

— Видишь?

Канцлер смотрит на меня нахмурившись, как будто представляет, как меня поглощает дыра в земле, пока мы разговариваем.

Прочистив горло, он начинает читать свиток.

— Ты, заключенная семьдесят три, – он смотрит на меня, прищурив глаза, и моя улыбка становится тем шире, чем сильнее он хмурится, – настоящим обвиняешься в убийстве двадцати трех солдат короны…

— Двадцати пяти, – поправляю я, и толпа снова гудит, а канцлер поднимает бровь.

— Прости?

Если уж он собирается зачитать мое обвинение, то пусть сделает это правильно.

— Лично я сбилась со счета. Но стражник, который привел меня сюда, сказал, что я убила двадцать пять. – Канцлер открывает рот, чтобы возразить, но я перебиваю его: – Кроме того, я бы хотела, чтобы в протокол было внесено, что я откусила фалангу пальца Рекка Жароса. Только недавно мне удалось выковырять то, что от него осталось и застряло у меня между…

– Достаточно.

— Жаль.

Он смотрит на меня так, словно готов содрать с меня кожу, и даже писец прекращает свое непрерывное царапанье.

— Ты находишь это… забавным?

— Вы неправильно меня поняли. – Я становлюсь абсолютно серьезной, и мой ответ похож на выплюнутый в него кусок окровавленной плоти, сопровождаемый рычанием. – Я нахожу это невероятно трагичным.

На этот раз никакого ропота. Только жадная тишина, проникающая до костей.

— Правда.

Да, это так.

— Принесите доказательства! – кричит канцлер.

Я замираю в повторяющемся эхе его крика, пока по лестнице за моей спиной поднимается мужчина с двумя мешками, которые он бросает на землю передо мной, а затем ослабляет завязки. Он начинает вытаскивать лоскуты высушенной кожи и раскладывать их на земле полукругом вокруг меня. На каждом из них вырезаны буквы, сделанные моей собственной рукой.

Безошибочно узнаваемые.

Я уверена, что ни у кого больше нет такого почерка, как у меня. И уж точно ни у кого нет такого опыта, чтобы резать глотки и сбрасывать тела со стены. Я надеюсь.

— Их изъяли у подтвержденных жертв Fíur du Ath, – заявляет канцлер. – Каждая жертва была важным, уважаемым членом нашего общества. Их гибель нанесла сокрушительный удар по короне.

Гордо расправив плечи, я уже собираюсь поблагодарить его за комплимент, когда он машет у моего лица знакомой доской, украшенной тремя словами, нацарапанными углем.

Заключенная семьдесят три

— А это твои… каракули, когда ты расписывалась за свою пайку, – говорит он с презрительным выражением в жестоких глазах. – Если это вообще можно так назвать. Уверен, мой малыш справился бы лучше, а ведь он едва выбрался из колыбели.

Кто-то из знати разражается хохотом, от которого у меня сводит грудь, и я чувствую себя ничтожной. От этого горят щеки.

Я училась писать куском угля на полу камеры, и как бы я ни старалась, я не могу заставить слова, которые я пишу, не выглядеть так, будто я все еще царапаю их на камне. Каждая буква – это мрачный призрак из моего прошлого, но я не позволю им победить меня.