Книга Когда родилась луна, страница 45 – Сара А. Паркер

Фэллон как-то рассказывала, что в детстве лежала на спине и, глядя на луны, загадывала желания – и они иногда сбывались.

Она называла это волшебством.

Я никогда не верила в вещи, которые не имеют для меня никакого смысла, – за исключением великолепия Эсси. Но, возможно, стоит начать загадывать желания, глядя на луну, которую я так люблю. Попросить ее найти способ заменить мое сердце на мягкое и податливое, чтобы мне никогда больше не пришлось видеть, как глаза Эсси наполняются грустью.

Творцы, я засранка.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимаю к себе Нуж и смотрю на луну Хей, напевая нежную мелодию, которая всегда проясняет мой разум, каким бы шумным ни казался мир.

Хейден нашел меня в своих санях перед самым восходом авроры.

Я думала, он будет рад меня видеть. Но вместо этого он сказал, что отвезет меня домой в Аритию, причем таким грозным голосом, какого я от него еще не слышала. Но когда взошла аврора, он вскипятил чай, собрал наши вещи, и мы просто отправились дальше.

Думаю, он простил меня, потому что дал мне пожевать сливочно-ягодную тянучку на сон грядущий, после того как мы съели грибной суп. Хейден не доел свою миску и не съел свою конфету, но сделал клинок из драконьей чешуи.

Он сказал, что мы прибудем на место через три цикла авроры. Мы проведем одну ночь в хижине для вылупления на окраине Незерина, прежде чем он уйдет на восходе авроры, когда Махми мунплюмов выйдут на охоту. Я не должна покидать хижину, пока он не вернется или пока не пройдет три сна без него.

По-моему, это немного глупо, ведь я спряталась в его санях не для того, чтобы сидеть в хижине и есть конфеты…

Я сделала это, чтобы добыть свое собственное яйцо мунплюма.

Сидя в глубине темной кабинки, я не снимаю капюшон, несмотря на задернутые бархатные шторы, благодаря которым никто не может заглянуть внутрь. Единственный мой собеседник – тяжелая кружка медовухи, которую я подношу ко рту, чтобы сделать большой глоток густой горьковатой жидкости. Шипя сквозь зубы, я с грохотом ставлю кружку обратно на стол.

Медовуха в этом городе на вкус такая, будто ее перегоняли в грязной бочке, но я предпочитаю ее мутной воде, которая вдвое грязнее и оседает песком на зубах.

Согревающее тепло лишь слегка притупляет чувство в груди – как будто меня ударили так сильно, что кости раскололись и пронзили тело насквозь.

Я знаю, что это была не она. Что это невозможно. Что я схожу с ума – и это происходит на протяжении уже нескольких фаз.

И все же.

Эти глаза.

Этот запах.

Этот голос…

Зарычав, я снова подношу кружку к губам.

Шторы раздвигаются.

В кабинку входит хрупкая женщина с горделивой осанкой. Ее лицо скрыто капюшоном. Вокруг вьется пергаментный жаворонок, который толкает ее в плечо, призывая взять его.

Вздохнув, она делает это.

Притворяясь невозмутимым, я делаю еще один глоток мутной жидкости, когда женщина устраивается в кресле напротив.

— Удивлен, что мой брат снова упустил тебя из виду,– хмыкаю я, опуская кружку обратно на стол,– принцесса.

Кизари откидывает капюшон и, подняв брови, смотрит на меня пронзительными лазурными глазами. Ее белые волосы спускаются ниже талии, заплетенные в косу толщиной чуть ли не с мое запястье, кожа бледна до того, что видна паутинка вен, бегущая по рукам.