Книга Кекс-бомба для комдива, страница 25 – Ольга Коротаева

Нас прерывает стук в дверь, и звучит знакомый голос, полный ехидства: — Товарищ генерал-майор, личный состав просит вас не хвастаться удавшейся личной жизнью. Из-за этого страдает дисциплина! И если в скором времени не прекратите, то ждите вагон и маленькую тележку прошений об увольнительных! — Не ломай кайф, капитан, — смеётся Тимур. — А то сломаю ногу. Иди поработай, что ли! Догадавшись, о чём они говорят, я неохотно отстраняюсь от Тимура и шепчу: — Он прав. Не время и не место. — Угумс. — Студёный мурчит, как довольный тигр, но из объятий меня не выпускает. — А главное, к следующему этапу не перейти. Но мы не можем сразу сбежать, иначе по части ещё год будут ходить такие истории, что увольнительных придётся подписывать в три раза больше. — Почему? — хлопаю ресницами. Мужчина молча разворачивает меня к небольшому зеркалу, что висит на стене, и я ойкаю. Отпрыгнув от мужчины, торопливо поправляю одежду. И когда Тимур успел расстегнуть мне бюстгальтер? Причём я ничего не ощутила! Подозреваю, что девушек, забирающихся по водосточной трубе в мужское общежитие, было больше, чем Студёный желает признать. В груди неприятно жжёт перчёной ревностью, и я отхожу к стеллажам, на которых стоят фигурки, кубки, коробочки с медалями. Пока Тимур застёгивает рубашку — это я её расстегнула?! — смущённо рассматриваю многочисленные фотографии, где Студёный стоит или сидит рядом с мужчинами в военной форме. Ни на одной не вижу улыбки Тимура и вспоминаю слова капитана. Почему-то становится очень грустно. Поворачиваюсь к мужчине, который уже пригладил волосы, привёл одежду в порядок, и о вспышке страсти напоминает лишь отпечаток моей помады на его волевом подбородке. Приближаясь к Тимуру, тянусь к его лицу и нежно касаюсь кончиками пальцев гладко выбритой кожи. — Расскажешь, как ты получил эти награды? Студёный перехватывает мою руку и прижимается губами к запястью с внутренней стороны, а потом бросает на меня взгляд исподлобья, от которого по телу бегут приятные мурашки. Говорит с лёгкой хрипотцой в голосе: — У каждого человека в прошлом есть что-то, что хочется оставить позади. У тебя тоже есть такой случай. Верно? И снова улыбается так, что сердце пропускает удар. — Когда ты села на мою собаку! — Студёный! — возмущаюсь и игриво толкаю его в каменную грудь, а Тимур смеётся. Я тоже улыбаюсь, понимая, что происшествие, которое оставило горький след, сейчас уже воспринимается иначе. Возможно, помогло терапевтическое воздействие моей любимой Марьи Васильевны. Или же причина в том, что Тимур ни разу не упрекнул меня в произошедшем? Он подтрунивает надо мной каждый раз, как вспоминает тот день, будто у самого не осталось травм на сердце. И я решаюсь задать вопрос, который мучил меня с момента, когда я всё вспомнила: — Так что произошло с твоим пёсиком? — Три перелома. — Теперь Студёный не улыбается, а смотрит с заботливой нежностью. — Мы лечили Норика примерно три месяца. — Почему я никогда не видела тебя с собакой? — Норик не выходил на улицу. — С того случая?! — Волосы на голове шевелятся. — Нет, — снова смеётся мужчина. — Мама ещё щенком приучила его делать дела на пелёнку. Заниматься собакой было некогда.

Отец вечно на службе, мама помимо работы занималась благотворительным фондом, а у меня кроме учёбы и репетиторов была секция по единоборствам и стрелковый кружок. — Тебя с детства так сильно загружали? — качаю головой. — Наверное, ты очень сильно уставал. — Тем приятнее были часы в школе, — неожиданно заявляет он и улыбается так, что вокруг его глаз собираются лучики-морщинки. — Ведь я сидел рядом с самой красивой девочкой в классе… — Да? — недоверчиво хмыкаю я. — Нет, — серьёзно отвечает он и с чувством дополняет: — Во всей школе! Районе! Городе… Стране! — Ох, — не сдерживаю смеха, и все тени прошлого рассеиваются вмиг. — Выходит, за пределами страны ты встретил кого-то прекраснее меня? — Хм. — Он делает вид, что задумался, и я прикусываю нижнюю губу. В груди холодеет, но Студёный тут же наклоняется ко мне и сообщает: — Я невыездной, Мика! Понятия не имею, какие за рубежом девушки. Но мне приятно, что ты меня ревнуешь. — Кто говорит о ревности? — Опускаю взгляд и, вынув телефон из кармана, смотрю на него. — Ой, мне пора! — Снова хочешь сбежать? — он прижимает меня к себе. — Забыла о наших планах? — Нет, — пытаюсь высвободиться, мечтая, чтобы Тимур не отпускал. — Но я опаздываю на репетицию! — Не опоздаешь, — обещает он таким тоном, что у меня и тени сомнений не возникает. Если надо будет, достанет и вертолёт, и моего директора, властно требуя, чтобы отменил все репетиции! — Спрашивай, что ещё хотела узнать. Я же вижу, как ты мнёшься. Глубоко вдыхаю и спрашиваю прямо: — Я не понимаю, Тимур. Ты не обиделся, что я села на твоего пёсика. Заявил, что тебе было приятно, что я твоя соседка по парте. Почему же ты постоянно дразнил и обзывал меня? — Потому что влюбился, — спокойно признаётся он. — Но почему Кекс-бомба? — не унимаюсь я. — Потому что толстая? Или из-за того, что много ем? — Папа маму так называл, — пожимает он плечами. — Говорил, что она аппетитная, и ей нравилось. А ещё мама печёт умопомрачительные кексы. Я называл тебя так, потому что ты такая же вкусная! Теряю дар речи, а Тимур ехидно добавляет: — А ещё мне безумно нравилось, как ты бесилась! — Да ну тебя! — неожиданно смущаюсь и подхватываю сумочку. — Мне действительно пора. А то Монченко в обморок от счастья грохнется, решив, что я утонула в утренней ванной. — Рывлин! — рявкает Студёный так, что я подскакиваю на месте, а дверь тут же распахивается, и на пороге появляется капитан. — Служебную машину! — Слуш-шюсь! — вытягивается в струнку Александр Алексеевич. Ещё никогда в жизни я не ездила так быстро! Нас сопровождают два автомобиля, а воздух разрывают звуки сирены. Чтобы посмотреть, что случилось, из театра появляются все, кто там был, до последней уборщицы. Студёный помогает мне выйти из машины и при всех целует руку на прощание. Занавес!