Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 123 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Спас мир, можешь аплодировать. Или хотя бы чаю ещё налей за подвиг.

— Спасибо, — улыбаюсь я, и он садится обратно.

Я усаживая Соню обратно на диван. Дети высовываются из комнаты, Маша хмыкает: «Ну наконец-то», а Яна добавляет: «Пап, ты прям герой дня!» Он машет рукой, бурча: «Идите рисуйте свои каракули», — и они убегают обратно, хихикая.

Я ставлю чайник снова на огонь, подогреваю пирог, и мы с Мироном сидим за столом. И я понимаю, что этот день что-то изменил между нами. Не громко, не резко, а тихо. И это «что-то» растёт с каждым разом все больше.

Проходит неделя, и Маша с Яной уже планируют новый поход — на этот раз в лес за городом, где, по слухам, есть заброшенная вышка и можно жарить зефир на костре. Мирон ворчит, что «осень не для прогулок, а для дивана», но приезжает за нами в субботу с полным багажником — термос, угли, старое одеяло, даже запасные носки для Сони, которую он учит кидать шишки в ручей, пока она хлопает в ладоши. Дима таскает ветки для костра, хмурится, но я вижу, как он гордится, когда огонь разгорается.

Потом мы едем к ним домой. Квартира будто не жила, а выживала, забитая книгами, с каким-то творческим беспорядком повсюду. Всё это дышит каким-то странным теплом — неуютная по планировке, но уютная по факту.

Я стою у плиты, варю суп. Не шедевр, но с душой. Мирон сидит за столом, просматривая что-то в телефоне и говорит, не глядя:

— Интересно. Ты точно не шеф-повар, но пахнет сносно.

— Можешь не есть. Или задохнуться от неблагодарности, — отзываюсь я, мешая суп. И вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Машинально.

Он хмыкает. Откидывается на спинку стула, руки на груди, будто оценивает оценивает меня. В этот момент все приходит в движение и на кухню врываются дети. Маша морщит нос:

— Суп? Мам, серьёзно? Мы лучше чипсы возьмём.

Дима с Яной ее поддерживают и они исчезают за дверью, так же быстро, как и появились. Соня уже спит на диване в гостиной, свернувшись калачиком, её дыхание тихое, ровное, и я рада, что она спокойна после дня в лесу.

Мы с Мироном остаёмся вдвоём, и кухня вдруг кажется меньше — не от тесноты, а от тишины, что повисает между нами, нарушаемой только шипением супа и тиканьем старых часов на стене.

Я ставлю тарелки на стол, наливаю ему порцию, себе тоже, сажусь напротив, и он снова бросает эти взгляды — быстрые, тёплые, с лёгкой насмешкой, но сегодня в них что-то другое, что-то глубже, что я не могу уловить сразу. Он отпивает ложку, щурится, как будто оценивает, и говорит:

— Шикарно. Ты явно недооцениваешь свои таланты, Мира.

— Это просто суп, Мирон, — отмахиваюсь я, но его голос, чуть хриплый, цепляет меня, и я опускаю глаза к тарелке.

Столько лет я была матерью, хозяйкой, опорой, но никогда желанной. Муж смотрел на меня как на мебель — привычно, равнодушно, а потом и вовсе перестал смотреть, уходя к Марине. Я привыкла, что моё тело — это инструмент: руки, чтобы готовить, ноги, чтобы бегать за детьми, плечи, чтобы тащить.

А здесь, под этим взглядом Мирона, я вдруг чувствую себя женщиной — не идеальной, с морщинками у глаз и усталостью в осанке, но живой, настоящей, той, на кого смотрят не из привычки, а с интересом.

Он кладёт ложку, отодвигает тарелку, и тишина становится гуще. Я поднимаю глаза, и он смотрит прямо на меня — не отводит взгляд, как обычно, не прячет его за подколкой. Его лицо — резкое, с лёгкой щетиной, с этими морщинами, что выдают годы, — кажется мягче, чем я привыкла, и я понимаю: он больше скрывает внутри, чем показывает снаружи. Все эти его ворчания, сарказм, поддёвки — это броня. А под ней — что-то тёплое, глубокое, что он не говорит словами, но я вижу сейчас в его глазах, в том, как он чуть наклоняется вперёд, словно хочет сократить расстояние между нами.