Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 43 – Елена Валерьева

— Он использовал мой страх стать матерью как повод, чтобы трахать другую женщину.

Лицо Макса изменилось мгновенно. Я никогда не видела у него такого взгляда. Никогда. Именно в эту секунду я поняла: если Матвей сейчас появится перед ним, Макс его действительно ударит. И, возможно, впервые в жизни мне не захочется их разнимать.

--

В день суда шел снег. Настоящий, крупный, апрельский, нелепый снег, который тает еще в воздухе, но все равно успевает сделать мир белее и тише. Я проснулась раньше будильника. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока в комнате медленно светлело. Ни слез. Ни паники. Ни истерики. Только пустота. Та особенная пустота, которая приходит после слишком долгой боли. Когда внутри уже не воет, а просто звенит.

Макс не спрашивал, как я. Сварил кофе. Поджарил тосты. Поставил передо мной тарелку и сказал: «Ешь». Я послушно ела. Как ребенок, которого ведут на прививку. На мне был темно-синий костюм — пиджак и прямые брюки. Волосы я убрала в низкий хвост. Минимум макияжа. Хотелось быть не красивой. Хотелось быть собранной. Хотелось быть собой. Хотя я все еще до конца не знала, что это теперь значит.

Мы почти не разговаривали по дороге. В машине играла тихая музыка, за окном таял снег, люди шли по своим делам, как будто сегодняшний день не был концом моего брака. А он был. И, наверное, именно эта будничность происходящего убивала сильнее всего.

У суда Макс припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на меня.

— Я с тобой до двери.

— Хорошо.

— Если станет плохо — выходишь сразу. Не геройствуешь.

— Я поняла.

Он кивнул и вышел первым. У входа уже стоял Матвей. Конечно. Черное пальто. Темный шарф. Осунувшееся лицо. Серые глаза, в которых сегодня было нечто новое — не злость, не давление, не растерянность. Отчаяние. Он увидел меня сразу. Потом перевел взгляд на Макса. И на секунду в его лице снова мелькнуло старое — мужское, жесткое, территориальное. Но он быстро взял себя в руки.

— Лера.

Я остановилась. Макс встал рядом, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча даже сквозь пальто.

— Нам нужно поговорить до заседания, — сказал Матвей.

— Нет, — ответила я.

— Пять минут.

— Нет.

— Ты даже не дашь мне…

— Нет.

Голос у меня был ровный. Именно это, кажется, добило его сильнее всего. Он шагнул ближе.

— Ты правда поставишь точку вот так? После всего?

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не почувствовала, что тону. Больно — да. Жалко — возможно. Но не тону.

— Не я поставила эту точку, Матвей.

Его лицо дернулось.

— Я облажался. Да. Я сделал ужасные вещи. Но мы были счастливы, Лера. Это же было. Неужели ты можешь так просто перечеркнуть…

— Нет, — тихо перебила я. — Не могу. Я не перечеркиваю. Я просто больше не могу жить внутри этого.

Он смотрел так, будто все еще надеялся уловить привычную слабину. Ту старую Леру, которая дрогнет, если надавить на правильную ноту. Но той Леры уже не было. Или почти не было.

— Я любил тебя, — сказал он вдруг.

Прошедшее время. Удивительно. Вот так одним глаголом человек может окончательно подписать все бумаги за суд. Я медленно кивнула.

— Я знаю.

— И люблю сейчас.

— Нет, Матвей.

— Да.

— Нет.

Он резко выдохнул.

— Ты не можешь решать за меня, что я чувствую!

Я посмотрела на него очень спокойно.