Книга Жертва Весны, страница 71 – Надя Хедвиг

— Лестер, блин!

Я положил ребенка на стол посреди рисунков и подошел к птице.

Обернув окровавленный пальчик Тонечки розовым лейкопластырем, Лестер рассеянно гладил ее по голове.

— Что за неведому зверюшку ты мне дал? – Я старался, чтобы голос звучал спокойно. – Где его мать?

Тонечка ускользнула к дивану и проворно ущипнула Вениамина. Тот дернул ее за косичку. Завязалась потасовка.

Эдичка продолжал реветь.

— Мать? – эхом отозвался Лестер. Воздух вокруг нас загустел, потек почти осязаемым вязким киселем. Рев стал значительно тише. – Тут, рядом. В соседней квартире.

— Так, может, отдать его ей?

— Нет, детка, – с сожалением отозвался Лестер, не отрывая глаз от одной ему видимой точки на стене. – Она не сможет о нем позаботиться.

— Почему?

— Она умирает, – просто ответил Лестер. – А дети Весны все равно долго не живут. – Взгляд льдистых глаз наконец стал осмысленным. Он обернулся ко мне. – В следующий раз мы попробуем иначе. Ты, кстати, что-то хотел спросить?..

Вера

Есть по расписанию оказалось задачкой со звездочкой. По утрам еще как-то получалось: я отрывала себя от подушки за полтора часа до первой пары, глотала таблетки, варила невкусную кашу, запивала ее горьким цикорием – псевдозаменой кофе – и ехала в институт. Там время исчезало, просачивалось сквозь страницы учебников и конспектов, и я неизменно обнаруживала себя после пар в курилке, настраивающей очередную рекламу очередному клиенту, с резью в желудке и подкатывающей к горлу тошнотой.

В теории я могла бы больше не работать: продать квартиру, которая теперь принадлежала мне, купить вместо нее маленькую однушку, а на оставшиеся деньги жить следующие лет пять. На практике я чувствовала, что не имею права распоряжаться ничем, что принадлежало Аскольду. Так что я запивала порцию таблеток безвкусным чаем, заедала такими же безвкусными рисовыми хлебцами и продолжала настраивать рекламу. Домой приезжала в сумерках и сразу шла на кухню: меняла Веле воду, досыпала корм в миску, ставила на плиту кастрюлю с рисом или гречкой, включала средний огонь. И принималась ходить взад и вперед, по пунктам разматывая клубок из событий, которые успела выучить наизусть.

Первое: сначала умер Аскольд. Точнее, кто-то убил его – иначе откуда порезы, которые было даже не заморозить?

Второе: он переписал на меня квартиру.

«Я отдал тебе свое».

Что, черт бы его побрал, это значит? Зачем писать это карандашиком на документе? Чтобы мне стало стыдно?

«Чтобы ты разобралась», – неизменно отвечал в пустой кухне его призрачный голос, и я сдавалась. Шла в кабинет, выдвигала ящики, перелистывала ежедневник с кучей непонятных записей мелким почерком – он писал на каждой строчке и в каждой клеточке. Что свое? Что он отдал мне? Квартиру? Удачу? Хомяка, в которого впихнул душу своей прабабки-ведьмы? Ладно, не прабабки. Аскольд как-то обмолвился, что перенял свое мастерство от деда.

Примерно через полчаса бесполезных поисков я вспоминала про рис – как раз к тому моменту, когда он превращался в склизкий несъедобный комок. В итоге я грызла пресные сухари из белого хлеба, запивала их теплой водой и ложилась спать. А наутро все повторялось.

Я сама понимала, что долго так не протяну. Но сил что-то менять не было. А еще, кажется, я снова злилась. На мироустройство, в котором бытие Девой не избавляло от земных проблем вроде гастрита. На Аскольда, который что-то нахимичил и не сказал мне. На себя – за то, что собралась вытащить его с того света, но остановилась на полпути.