Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 101 – Натали Бескрылая

Гелвин на миг свёл брови.

— Я передам «государь жив», госпожа. «Пациент» в том зале не поймут. А «жив, да без памяти» там услышат как «ещё дышит». И «ещё дышит» у них — «пора решать за него».

В Москве это называлось «консилиум без лечащего». Собираются, решают — а лечащему потом присылают выписку из его же пациента.

Здесь вместо консилиума был Дом тер-Кассан, вместо выписки — ящик с сургучом. Та же бумажная петля, в какой удавили Корвина.

— Значит, придётся подавиться тем, что есть, — сказала я. — Передай слово в слово. И проследи, чтобы записали: это сказал Свидетель с перстнем-допуском от императора. Пусть в протоколе будет видно, с какого места они начнут искажать правду.

Гелвин кивнул, но не двинулся — ждал главного.

Я посмотрела на Иртана: пустое, ушедшее лицо, пульс под пальцами — слабый, упрямый, мой. Чтобы он не достался Вирлану, мне нужно было сделать единственное, чего я поклялась не делать больше никогда.

Встать и уйти от постели больного.

Я сняла руку с его запястья. Пальцы запомнили тепло раньше, чем я успела это запретить. И на один удар сердца — не врач, а та, что вчера придвинулась сама, — я испугалась так, как не боялась ни за одного пациента: что вернусь, а звать уже будет некого.

— Останься с ним, — сказала я Гелвину. — Перестанет дышать, пока меня нет, — зови. Я услышу.

Уже у двери я вернулась. На три шага, на одно движение: наклонилась и прижалась губами к его лбу — не по протоколу. По той, второй подписи.

— Держись, Тай, — сказала я тихо.

Имя вышло само. Не императору, не пациенту — мальчишке с кривой лошадкой, которого когда-то отучили отзываться. Пусть хоть кто-то позовёт его правильно — туда, откуда возвращаются.

И я пошла к двери, за которой уже расставляли стол. Совет любит длинные столы: за ними удобнее делить то, что ещё дышит.

Из всей брони у меня были перстень на руке и «император жив», которое они перепишут, едва я отвернусь.

Что ж. Пусть попробуют переписать Свидетеля, у которого этой ночью уже один раз не получилось потерять пациента.

До двери в галерею оставалось всего ничего — семь шагов. На восьмом пальцы сжались сами, будто всё ещё держали запястье Иртана и проверяли тот слабый, упрямый ритм. Но пульса под рукой больше не было — только перстень, ещё хранивший тепло, которое я минуту назад оставила за дверью.

За спиной Гелвин караулил у изголовья, Мира шёпотом считала дыхание — ровно, как я велела. Станет хуже — позовут. Главное, чтобы я успела вернуться.

За порогом уже расставляли мебель: слуги разглаживали зелёное сукно на длинном столе, двое осторожно пристраивали кресло канцлера ближе к торцу — бережно, почти торжественно, и от этой аккуратности внутри всё сжималось.

У меня оставались считаные минуты, пока Вирлан не открыл Совет. Упущу их — вступит регламент, по которому канцлер перепишет любое моё слово так, как удобно ему. И тогда — прощай и моя голова, и трон императора.

Перстень оттягивал палец вниз, и в этой тяжести был смысл: печать государя, право Свидетеля говорить о его теле всё как есть. Но Совет легко сделает вид, что Свидетелю тут не место.

Значит, в зал я войду не затем, чтобы впустую размахивать кольцом, — а с тем, чего канцлер отнять не сможет: с медицинской правдой. Правда, часть её мне ещё только предстояло узнать. С этого и начну.