Книга Попаданка и её сестры, страница 20 – Валерия Аристова

— А разве не так, милорд? Для вас это все забава. Пригласить бедных девиц, посмотреть, как они будут ёжиться в вашем великолепии. Для нас это — испытание. Мы должны следить за каждым словом, каждым жестом, чтобы не опозориться. И да, это утомительно.

Он не оскорбился. Напротив, откинулся в кресле, изучая её.

— Вы говорите о «нас». Но, судя по всему, основная тяжесть этого «испытания» лежит на вас. Вы же старшая сестра. Остальные не переживают о таких вещах.

— Кто же ещё? — вырвалось у Элли. — Родителей нет. Дом отняли. Остались три девушки без гроша. Я должна была что-то придумать.

— И вы придумали. Руководить церковным хором. Учить детей пению. Необычное занятие для леди.

— Выбор между работой и голодной смертью невелик, милорд, — резко сказала она. — И да, я рада этой работе. Она даёт мне возможность содержать сестёр. Это честный труд. Мне не за что краснеть.

Он молчал несколько мгновений, и его лицо, обычно такое надменное, казалось, немного смягчилось.

— Я никогда не видел леди, которая бы так откровенно… радовалась необходимости трудиться. Обычно это скрывают, стыдятся.

— Мне не до предрассудков, — пожала плечами Элли. Ей было странно говорить с ним так откровенно, но что-то в его тоне развязывало язык. Возможно, та же усталость, что и у неё, только другого свойства.

Неожиданно для себя она спросила:

— А вы, милорд? Вам никогда не приходилось… делать что-то не из-за желания, а из-за необходимости?

Питер Эллиот задумался, глядя на пламя.

— Воспитывать сестру, — улыбнулся он. — Дженнифер была очень болезненным ребёнком. После смерти родителей я постоянно был в разъездах, искал врачей, лучший климат, нянь… Боялся её потерять. Мы жили в Италии, потому что английский климат её убивал. Это была не обязанность, которую я выбрал. Это была необходимость. И я научился за это… ценить каждый день, когда она здорова и улыбается.

В его словах не было ни капли наигранности. Это была простая, настоящая правда. Элли смотрела на него, и образ надменного аристократа вдруг дал трещину, открыв за ним одинокого молодого человека, который в двадцать лет остался главой семьи и владельцем огромного состояния.

Они говорили ещё немного — о хозяйстве, о сложностях управления поместьем (оказалось, он вникал во всё, от урожая до крыш арендаторов), о том, как Дженнифер мечтала о друзьях, которых у неё никогда не было. Разговор был лишён светской пустоты. Когда Вирджиния, сияющая весёлая под руку с Дженнифер вернулась в гостиную, Элли почти с сожалением поняла, что беседа окончена.

Обратная дорога прошла в молчании, но теперь это было задумчивое, а не враждебное молчание. Вирджиния что-то оживлённо шептала Марте, а Элли смотрела в тёмное окно кареты, где отражалось её собственное лицо.

Вернувшись домой, развесив свои спасённые от сестры шаль и кружева, она села у камина с чашкой чая. В голове звучали его слова: «Я никогда не видел леди, которая бы так откровенно… радовалась необходимости трудиться». И ещё: «Боялся её потерять».

Возможно, она была несправедлива. Возможно, под слоем высокомерия и холодных манер графа Питера Эллиота скрывался просто человек. Со своими страхами, заботами и усталостью. Мысль была настолько новой и неожиданной, что заставила её задуматься. Мир, который она строила в своей голове — чёрно-белый, с добрыми простолюдинами и злыми аристократами — оказался куда сложнее. И граф Соррей, её личный символ всего враждебного и недостижимого, вдруг приобрёл человеческие черты. Это было странно, тревожно и… интересно.