Книга Генеральный папа, страница 51 – Алёна Амурская, Ника Лето

— Что сказал? — шепчу я.

— Возьмешь всё на себя, — выдыхает мама безжизненным тоном. — Скажешь, что просчитался и сам сбыл. Иначе мы тебе ноги переломаем, а жене твоей в школе устроим сладкую жизнь.

Меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зубы стучат. Я пытаюсь успокоиться, но не могу. Потому что эти слова, эти угрозы — это слова настоящих бандитов.

— Мам, надо идти в полицию! — вырывается у меня. — Заявление писать на этого Сычёва! Угрозы — это статья!

— С чем мы пойдем, Ань?! Подписи папины стоят! Везде его подписи! А у Сычёва всё чисто, и крыша где-то в руководстве стройки. Кто нам поверит? Мы — никто. А он — свой.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она права. Она абсолютно права. В этой системе прав тот, у кого больше денег, больше связей, больше власти. А у нас нет ничего.

— Служба безопасности компании уже папе сказала, — продолжает мама, и её голос становится обречённым. — Не вернешь деньги до конца недели — дело передают следователям. У нас квартиру заберут, Аня. Мы на улице останемся, а папу в тюрьму...

Она замолкает.

— А папа? — спрашиваю я. — Где папа? Можно я с ним поговорю?

Мама качает головой.

— Он сейчас в комнате сидит, корвалол пьет, — говорит она. — На нём лица нет. Говорит, пойдет сдаваться завтра утром. Чтобы нас с тобой не тронули. Чтобы этот Сычёв отстал.

— Мам, не смей! — шепчу я торопливо. — Не смей его пускать! Пусть папа ничего не подписывает, слышишь?! Ничего! Я... я что-нибудь придумаю. Я найду хорошего адвоката! Я возьму кредит!

— Какой кредит на семь миллионов, доченька? — горько плачет мама, и я вижу, как она сдается. Как опускаются ее плечи. Как гаснут глаза. — Кто нам даст такие деньги? У нас и зарплаты-то нет, чтобы поручиться. Всё, Анечка. Приехали.

— Мам, не говори так, — я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но заставляю себя держаться. Ради неё. — Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю…

— Анечка, ты же на работе... — мама вытирает лицо, но слёзы не останавливаются. — Ты там как? У тебя все хорошо? На работе не перегружают?

Я сглатываю ком в горле. Хорошо. У меня все хорошо. Я живу в пентхаусе у миллиардера, нянчу его травмированную дочь, а по ночам мой босс приходит в спальню и смотрит на меня горящими глазами. Да, мам, у меня все отлично.

— Все хорошо, — вру я, и голос звучит ровно, потому что я научилась врать за последние дни. — Не волнуйся за меня.

— Ладно, пойду к папе, — выдыхает мама, и я чувствую, что она просто не в силах со мной больше разговаривать. — Завтра позвоню. Иди спать, доченька.

— Мам… Я люблю вас.

Она кивает, вытирает лицо в последний раз и отключается. Экран гаснет, и я остаюсь одна в огромной ванной комнате, сидя на краю мраморной ванны.

Семь миллионов.

Я закрываю лицо руками и даю себе минуту. Одну минуту на панику, на ужас, на слёзы. Потом я встану, приведу себя в порядок и буду думать. Потому что у меня нет права раскисать. Потому что от меня сейчас зависит жизнь моих родителей.

Я думаю о папе. О его натруженных руках, о седых волосах, о том, как он улыбается, когда видит меня. Я не могу позволить, чтобы его посадили. Не могу.

Я думаю о маме. О её вечной усталости, о стопках тетрадей, которые она проверяет по ночам, о том, как она экономит на себе, чтобы я могла купить новые туфли. Я не могу позволить, чтобы её уволили. Чтобы её травили.