Книга Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер, страница 216 – Роберт Кеппел

Риджуэй признавался в жестоких фантазиях о матери – «хотел зашить ей вагину». Марша Уинслоу говорила, что его мать «красилась, носила обтягивающее, выглядела как проститутка» и была агрессивна. Вполне возможно, что сексуальная ярость Риджуэя была связана с ней. В этом случае Агишефф, женщина заметно старше его типичных жертв, могла вызывать у него отвращение и страх – а значит, он ее не тронул.

Столь яркая реакция Риджуэя на сам вопрос об Агишефф показывает глубину его ненависти к «материнскому» типу женщин. Молодые проститутки были для него удобными суррогатами – легко управляемыми, беззащитными, подходящими под его фантазии. Агишефф – нет.

Таким образом, Банди оказался прав не только в частностях, но и в более глубокой психологической интерпретации выбора жертв.

Банди не был экстрасенсом, когда говорил об убийствах на Грин-Ривер. Он всего лишь составлял психологический портрет того, кто, по его мнению, мог совершать эти преступления, опираясь на собственный опыт, знание местности и понимание того, что требуется убийце, который охотится на проституток в районе Си-Так. Но любые психологические портреты неизбежно ошибочны в ряде ключевых моментов и порой уводят следствие в сторону. Так произошло и здесь: некоторые предположения Банди о Ривермене оказались неверными.

Главной ошибкой было его убеждение, что Ривермен родом из Такомы. Он рассуждал так: раз часть тел, включая одно найденное в округе Пирс, обнаружена в знакомых ему местах, значит убийца – «кто-то вроде него» и тоже из Такомы. Это была типичная проекция. В действительности, как указано в материалах под присягой, Гэри Риджуэй жил в Рентоне и был родом из Оберна.

Неясно и другое: был ли Банди прав, утверждая, что Ривермен не мог прекратить убивать. Банди настаивал, что после марта 1984 года должны были появиться новые жертвы. В официальных данных, представленных суду, убийств после этой даты не фигурирует. Возможно, они были – возможно, нет. Пока не проведено дополнительное расследование, этот вопрос остается открытым.

Я убежден, что значительная часть «теории Ривермена» Банди была простой проекцией – отражением его собственных мотивов и эмоциональных процессов, которые толкали его от преступления к преступлению и заставляли возвращаться к телам жертв. О некоторых своих тайнах он упоминал – например, о том, что чем-то делился с Джули Каннингем, – но подчеркивал: самые сокровенные секреты серийные убийцы не раскрывают никогда. Даже если готовы говорить о деталях самих преступлений.

По мере того как время Банди неумолимо сокращалось, давление на него росло: следователи пытались заставить его говорить о других, еще не раскрытых убийствах. Нужно было вписаться в последние часы, ведь каждая минута его жизни могла иметь значение для множества дел, где отчаянно не хватало ответов. Сколько тайн он унес с собой, делая последние шаги к месту казни под гул толпы у ворот тюрьмы, жаждавшей известия, что самый печально известный серийный убийца Америки – мертв?

Ответ на этот вопрос услышал лишь один человек – тюремный надзиратель, и только в последнюю ночь жизни Теда Банди.

Толпы людей начали собираться у тюрьмы за несколько дней до казни, как только стало известно, что дата наконец назначена – исторический момент был совсем близко. У ворот тюрьмы стояли самые разные люди, у каждого – своя причина быть здесь. Противники смертной казни с плакатами и свечами устраивали молчаливую вахту. Сторонники требовали «око за око» и не скрывали непримиримости. Возможно, среди них были друзья или родственники некоторых жертв из четырех штатов – те, кто хотел быть рядом, когда смертельный механизм наконец запустится. А кто-то пришел просто отомстить – и делал это почти празднично: разворачивал переносные грили, открывал холодильники с пивом, будто собирался «отпраздновать» казнь Банди.