Книга Его воровка. Я украду твою любовь, страница 130 – Евсения Медведева

Женя впервые улыбнулся и порывисто прошелся пятерней по отросшим волосам. Упрямые пряди распались, делая его образ игривым, простым. Вдруг захотелось посмотреть его детские фото, чтобы узнать его подростком. Не этим строгим мужчиной с тайной миссией, а озорным мальчишкой с непослушными вихрами и голубыми глазами. И так хотелось утонуть в тепле его рук! Дыхание перехватило, я было дернулась, но осеклась, вспомнив, чем закончилась моя прошлая попытка встать с кровати.

Это зависимость… Я больше не могу спать без него. Не могу! Нам неудобно ютиться на узкой больничной кровати, здесь невозможно перевернуться, мы как приклееные коротаем ночь до первых рассветных лучей. Жарко, кожа плавится, между телами испарина, но желание быть вместе выше неудобств. А после Женя тихо выскальзывает, и я слышу, как он шипит и пытается размять затекшие мышцы.

— Я бормочу, потому что под прессом твоих объятий можно задохнуться, — я улыбаюсь и с мольбой смотрю на Женю, чтобы снова ощутить приятную тяжесть и защищенность.

Но Савин словно понял свою власть надо мной и теперь издевается, явно мстя за что-то. Он было сделал первый шаг, но тут же дернулся, уловив суету за дверью.

И меня окутала досада… За эти дни нам почти не удавалось побыть наедине. Даже ночью медперсонал постоянно приходил, чтобы взять кровь или сменить до чёртиков опостылевшую капельницу. София словно взбеленилась, решив с хлоркой вычистить мою кровь, отравленную какой-то дрянью.

А все, чего мне хотелось — ощутить себя женщиной.

— Какая возмутительная наглость! — донёсся требовательный знакомый женский голос, в нем было столько злости, он порывами бился о дверь, вторя быстрому разъяренному стуку, пока Савин, тяжело вздохнув, не повернул замок, впуская в палату ураган под кодовым именем «мама»…

— Добрый вечер, — устало протянул Женя, наклоняясь для обязательного поцелуя матери.

Галина Дмитриевна отточенным движением стирает со щеки сына отпечаток красной помады. В этом жесте столько любви, нежности. И выглядит это так трогательно! Здоровенный детина щурится, позволяя маме эту кроху нежности, не сопротивляется, а наслаждается.

— И почему я обо всем узнаю последней? — внезапно Галина Дмитриевна развернулась, а после решительно двинулась в мою сторону и повторила тот материнский поцелуй, которым я восхищалась ещё мгновение назад. Она наклонилась, прижалась губами к щеке, крепко обняла, а потом точно так же стерла отпечаток, даря широкую улыбку. — Ну? Ответ будет?

— Галина Дмитриевна… — я было попыталась смягчить накал, но меня тут же заткнули.

— Вы, хоть и взрослые, но все равно дети, — устало выдавила мама, а после начала распаковывать объемную сумку.

На небольшом столике расположились миски с домашней едой, Галина Дмитриевна достала белоснежное полотенце, не спрашивая разрешения, повязала его мне вокруг шеи, как слюнявчик для ребенка. После передо мной появился наваристый бульон с зеленью и ложка.

Её поведение было шокирующим, но то, что сказала она дальше, заставило мои руки дрожать, расплескивая бульон на полотенце.

— Кристина в больнице, а весь город гудит о вашей скорой свадьбе! Сначала Лютаев отметился с полуголой девицей, а потом мой сынок ненаглядный. Это шутка? Чтобы смягчить новость о Никите? Продуманная pr-кампания? Стратегия? Ход? Что это, Женя? — Галина Дмитриевна выудила из сумки журнал и победоносно тряхнула им в воздухе. — Что это? Сын, разве я так тебя воспитывала?