Книга Босс не по плану, страница 62 – Майя Нур

Я беру горшок. Смотрю.

— Герань, — говорю я. — Они живучие. Попробуй полить — может вернётся.

Он смотрит на меня. Потом на цветок.

— Попробую.

Ходим по квартире — он показывает, я смотрю. Его комната — маленькая, книжная полка до потолка. Книги стоят как стояли.

— Можно? — говорю я.

— Да.

Смотрю на корешки. Жюль Верн. Стругацкие. Что-то на английском — потрёпанное. Техническая книга по строительству с закладкой.

— Это ты читал?

— Это отец. — Он берёт книгу. — Он всегда что-то строил. Читал перед тем как делать. — Пауза. — Я думал — зачем читать, просто возьми и сделай. Теперь понимаю зачем.

— Зачем?

— Чтобы понимать что делаешь, — говорит он. — Не только руками — головой.

— Возьми, — говорю я.

— Что?

— Книгу. С собой.

Он смотрит на неё.

— Про полки? — говорит он.

— Про полки, — говорю я.

Он кладёт книгу в сумку.

Балкон — маленькая дверь в конце коридора.

Максим открывает. Выходим.

Балкон крошечный — двоим тесно. Вид во двор-колодец, небо полоской. На перилах — старый горшок, пустой. Земля высохла.

Максим стоит и смотрит на горшок.

Я стою рядом. Плечи почти касаются.

— Она высаживала здесь каждую весну, — говорит он. — Анютины глазки. Я смотрел как она возится — долго, аккуратно, каждый росток отдельно. — Пауза. — Потом уехала. Горшок остался. Отец не убрал.

Мы стоим.

— Максим.

— Да?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он поворачивается ко мне. На этом маленьком балконе, плечо к плечу, смотрит на меня.

— Говори.

Я смотрю на него — на его лицо, спокойное, открытое сейчас больше чем обычно, с Петербургом за спиной и пустым горшком на перилах.

— Я тебя люблю, — говорю я.

Просто. Без подводки, без «наверное». Просто — люблю. Вслух. Первый раз.

Тишина.

Петербург внизу — двор, голоса, чья-то музыка из окна.

Он смотрит на меня долго.

Очень долго — так долго что я успеваю подумать: может рано, может зря. И сразу — нет. Не зря. Это правда, и правду говорить не зря.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Я не умею говорить это красиво.

— Я помню, — говорю я. — Говори некрасиво.

Он смотрит на меня.

И что-то в нём — что-то последнее, самое глубоко упрятанное — открывается. Тихо. Без скрипа.

— Я тебя люблю, — говорит он.

Просто. Его словами. Без украшений.

Я стою на крошечном балконе в Петербурге и думаю — вот оно. То самое. Без пафоса, без правильных слов. Просто два человека на балконе и четыре слова которые оба говорят первый раз по-настоящему.

Он делает шаг — на этом тесном балконе, и я поднимаюсь на носки, и он целует меня. Не как под липой — там была я, там была моя смелость. Здесь — он. Его.

Тихо. Долго. По-настоящему.

Где-то внизу во дворе кто-то смеётся.

Птица пролетает над колодцем.

Петербург существует вокруг нас и нам нет до него дела.

Потом мы стоим и молчим.

Его руки у моего лица. Мой лоб — у его плеча.

— Пустой горшок, — говорю я наконец. — Надо купить землю и цветы.

Он смотрит на горшок.

— Здесь нет солнца почти.

— Анютины глазки, — говорю я. — Не требуют много. Помнишь?

Он смотрит на меня.

И улыбается — той улыбкой, по-настоящему, открытой — не мельком. Дольше.

— Помню, — говорит он.

Покупаем землю и цветы в маленьком магазине через два квартала.

Продавщица — пожилая, в фартуке — смотрит на нас.

— Анютины глазки? Хороший выбор. Неприхотливые.

— Знаем, — говорим мы одновременно.