Книга Важнее слов, страница 92 – Миа Шеридан

— Я просто не хотел тебя будить, – сказал он.

Я крепко прижалась к нему. Он был такой твердый и мускулистый, и все же из него получалась идеальная подушка.

— М-м-м, – вздохнула я. – Ты меня не разбудил. Со мной такое случается на новых местах – я просыпаюсь и не могу понять, где я. Над чем ты работал?

— Над гармоническим рисунком композиции, с которой я уже какое-то время сижу. Я услышал ее сегодня вечером.

— Правда? – я приподняла голову. – Это так и работает? Ты слышишь музыку у себя в голове, а затем просто записываешь ее?

— Да. Иногда так и бывает.

Еще минуту мы лежали молча, а потом я сказала:

— Я рада, что ты преодолел свой писательский блок. Как думаешь, отчего он вообще возник?

Он так долго не отвечал, что мне пришлось посмотреть на него. Теперь я не знала, захочет ли он вообще говорить об этом.

— Я думаю, Джесси, ты помнишь, что моя домашняя жизнь была не сахар…

Мое сердце сжалось от боли, и я кивнула.

— …моему отцу нравилось избивать меня, а еще больше он любил бросаться оскорблениями. Он говорил самые оскорбительные вещи, какие только мог придумать, он знал, что задевает меня больше всего.

Каллен снова замолчал, как будто ему было тяжело подбирать правильные слова, как будто каких-то слов он пытался избегать, хотя я не знаю, откуда у меня возникло такое впечатление.

— Я до сих пор время от времени слышу его слова, – продолжил наконец Каллен. – Они проносятся в моем сознании, и… я не знаю, как описать это… как будто парализуют меня, заставляют меня почувствовать себя таким же ничтожеством, каким я чувствовал себя в детстве.

— Ох, Каллен, – я подалась к нему, – но ты ведь столького добился. Ты уже много раз доказал, что твой отец был не прав.

— Может быть, – Каллен шумно выдохнул. – Но я слышу его слова, как будто эхо тех времен, и они застревают у меня в голове, прокручиваются снова и снова, и у меня не выходит их остановить.

— Разве что с помощью алкоголя и… развлечений… – предположила я.

С помощью женщин. Это была мысль, которую я гнала от себя. Каллен открывался мне, обнажая передо мной свое сердце, и я очень хотела узнать эту сторону его личности.

— Ага. Это правда помогает на какое-то время перестать хоть что-нибудь ощущать – тогда его слова становится тише, они превращаются в фоновый шум. Но в последнее время этот метод работал все хуже и хуже, – он поцеловал меня в плечо. – Пока не появилась ты.

Я прикусила губу, и неожиданно во мне зародилась надежда, ощущение того, что я была нужнаему. Проблема была в том, впрочем, что я не хотела, чтобы во мне нуждались только как в музе, которая помогает писать музыку. Я хотела, чтобы меня любили.

— А сейчас ты поддерживаешь отношения с отцом? – спросила я.

— Нет.

— А что насчет твоей мамы? Ты никогда о ней не говорил…

— Не говорил, – столько боли в этих словах. – Она умерла, когда мне было восемь. У нее случилась передозировка лекарствами, которые ей прописали. Она жила в депрессии столько, сколько я себя помню.

— Мне жаль… – прошептала я.

Еще я жалела о том, что он не рассказал это все мне, когда мы были детьми. Это бы объяснило ту грусть, что постоянно была в его глазах. Моя мать тоже умерла из-за болезни, и даже уже взрослой мне было трудно с этим справиться. И я даже не могла себе представить, каково это: потерять маму из-за несчастного случая (а был ли это правда он?), когда ты сам всего лишь чувствительный и восприимчивый восьмилетний мальчик. Особенно притом, что отец, его последний родственник, судя по рассказам, был злобным ублюдком, который едва ли мог утешить, да и вряд ли собирался это делать.