Книга Важнее слов, страница 67 – Миа Шеридан

— Оу, – прошептала она. Она смотрела на меня, и взгляд ее выражал сочувствие. – Что ж, видимо, у композиторов тоже бывает писательский блок, как и у любого художника. Что ты обычно делаешь, чтобы преодолеть его?

Трахаюсь. Напиваюсь. Все что угодно, чтобы заткнуть его голос в моей голове. Я затряс головой, чувствуя отвращение к себе.

— Ничего такого, что бы мне действительно помогало.

Джесси потянулась ко мне и убрала у меня со лба локон волос. Я почувствовал какую-то интимную связь с ней, совершенно незнакомое мне чувство. От того, что мы вот так вот лежали с Джесси в одной постели, я становился почти застенчивым. Просто смешно. Я делал вещи куда более интимные с женщинами, которых даже не знал, и не раз. Но вот он я – лежу с ней в темноте, и мы тихо говорим, и это ощущается таким приятным и… правильным, все по-другому, но так оно и должно быть. Ведь это Джесси. С ней я в безопасности.

— Как это вообще происходит, – спросила она. – Как ты пишешь музыку?

— Обычно я читаю сценарий или смотрю несмонтированную версию фильма – все зависит от того, насколько близко я контактирую с авторами. А затем уже придумываю музыку, которая вписывается в фильм.

— Вот оно что. А в какой фильм нужно вписаться на этот раз? О чем он?

Я задумался на секунду.

— Это история искупления… и любви.

Не то чтобы я правда разбирался в этих вещах. Но раньше у меня получалось как-то подделываться, как бы никчемно это ни выходило. Ничтожество. Ты ничтожество.

— Хмм, – протянула Джесси, внимательно изучая меня глазами. – Рассказать тебе, что я почувствовала, когда впервые услышала главную тему для Un Amour Pour Tous Les Temps, которую ты написал?

Я кивнул. Мне очень понравилось, как естественно прозвучало это французское название из ее уст. Это была композиция, которая принесла мне первую известность, мой первый настоящий прорыв. Тогда я еще почти не слышал его голос, который теперь превратился в настоящий крик. Складывалось впечатление, что чем громче становилась моя слава, чем большего успеха я добивался, тем громче звучал его голос, заглушая музыку. Почему так? Почему он просто не мог отвязаться от меня? Но сейчас рядом со мной была Джесси, и все, что я слышал, – это ее сонный голос.

— Когда я была еще совсем маленькой девочкой, у нас во дворе были качели. Там я и проводила время до тех пор, пока не встретила тебя, то есть до тех пор, пока я не подросла настолько, что мне разрешили играть на улице. Качели установил предыдущий владелец нашего дома – он повесил их на персиковое дерево, росшее на самом краю нашего участка. Когда мне удавалось сильно раскачаться, я почти доставала до веток и видела кусты роз, которые вырастила миссис Веббер на соседнем участке.

Когда я услышала твою песню, – продолжила Джесси, – я снова почувствовала себя девочкой, которая качается на качелях под персиковым деревом. У меня было чувство, будто я поднялась так далеко, что листья уже касаются моей кожи, будто мое сердце взлетает так быстро и высоко, что я за ним не поспеваю. На меня будто обрушился порыв ветра, и я готова поклясться, я почувствовала запах персика и летних роз. Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

У меня в груди закололо, отчего стало трудно дышать. Я почувствовал себя одновременно вдохновленным и опустошенным. Вдохновляло меня то, что Джесси верила в меня, по крайней мере в мою способность писать музыку. А опустошенным потому, что был напуган, так напуган. Я боялся, что, раз мне удалось – всего один раз – добиться у кого-то такой реакции, это произошло только по случайности, благодаря какой-то невероятной удаче, что бывает раз в сотню лет.