Книга Контракт на любовь, страница 48 – Яра Славцева

Вот за это его и можно было терпеть.

Он не пытался стать моим отцом насильно. Не лез. Не покупал меня дорогими штуками. Хотя штуки, надо признать, выбирал хорошие. Он просто был рядом в те моменты, когда большинство мужиков сливаются в туман или начинают играть в главного.

А ещё он ни разу не кричал так, чтобы мне захотелось надеть наушники и не слышать мир.

Это, возможно, прозвучит не очень впечатляюще для людей с нормальным детством. Но для меня — впечатляюще.

Однажды он сказал мне:

— Я горжусь тобой.

Мы тогда сидели в гараже, собирали какую-то схему, и я чуть не уронил отвёртку. Не потому что был неуклюжим. Просто такие фразы бьют странно. Особенно если ты долго жил без них, а потом получаешь вот так — спокойно, без пафоса, будто это факт, а не милостыня.

Я ничего не ответил.

Но наушники потом в тот вечер не надел.

Это, между прочим, уже почти признание в вечной привязанности.

Я до сих пор не говорю ему “папа”. И, возможно, не скажу ещё долго. Может, никогда. Не знаю. Но однажды недавно я проходил мимо гостиной ночью и увидел, как он уснул на диване с ноутбуком на груди. Уставший. В очках. Совершенно не похожий на своего обычного “я сейчас решу все мировые проблемы до завтрака”.

Я пошёл дальше.

Потом вернулся.

Взял плед и накрыл его.

Он не проснулся.

И это, наверное, хорошо. Потому что если бы проснулся, пришлось бы как-то объяснять, почему я, самый независимый подросток в истории человечества, вдруг забочусь о взрослом мужчине.

А так пусть думает, что в доме просто хороший сквозняк и одеяла сами перемещаются в пространстве.

Но вообще он бы понял.

Он всегда понимает больше, чем делает вид.

В больнице всегда пахнет так, будто жизнь и смерть здесь работают посменно, но не разговаривают друг с другом.

Я лежу и смотрю в потолок, как идиот. У потолка, между прочим, лицо человека, которому давно плевать на чужие мучения. Белый. Ровный. Усталый. Вот бы и мне так. А я не умею ровно. Никогда не умел.

Врачи сказали, что со мной “всё не критично”. Это их любимая фраза, если надо не испугать пациента, но и не обнадёжить слишком сильно. Не критично. Просто слабость. Просто давление. Просто надо меньше пить, меньше психовать, больше спать, желательно ещё иметь новую нервную систему и другую жизнь. Пустяки.

Я знаю, что со мной не так.

Не диагноз. Не бумажками. Глубже.

Со мной всю жизнь что-то было не так. Слишком злой. Слишком быстрый. Слишком шумный внутри. Когда люблю — хватаю так, будто человек сейчас исчезнет. Когда боюсь — ору. Когда стыдно — пью. Когда счастлив — тоже пью, потому что как иначе выдержать, что мне вообще бывает хорошо?

Агата говорила:

— Ты не умеешь жить спокойно.

Я смеялся:

— Зато умею ярко.

Дурак.

Я всегда всё превращал в пожар. Даже любовь.

А любил я её, между прочим, по-настоящему. До тошноты. До нежности в груди, от которой хотелось курить на балконе и смотреть в ночь, как нормальный мужчина из плохого сериала. Она заходила на кухню сонная, в старой футболке, злая, потому что я опять не купил хлеб, а мне уже хотелось обнять её и попросить прощения за всё заранее, лет на десять вперёд.

Только любовь — это не когда тебе хочется. Любовь — это когда ты умеешь не ломать.

Вот тут я и провалился.

Захар родился с моим взглядом и её мозгами. Очень невыгодное сочетание для родителей. Он смотрит так, будто уже всё про тебя понял и теперь просто ждёт, когда ты подтвердишь его теорию своим очередным идиотизмом. Часто подтверждаю. Степан ещё маленький. Он пока думает, что я большой и смешной. Это, наверное, последнее чудо, которое у меня осталось.