Книга Джин. Любое желание — твое, страница 2 – Лисавета Челищева

Я снимала комнату — восемнадцать квадратов с тараканами. Это была и моя спальня, и кухня, и всё сразу. В углу газовая плита с ржавыми конфорками, рядом продавленный диван, на котором я спала, ела и плакала.

Десять тысяч — комната. Пять — коммуналка и интернет. Пять — еда. Гречка, макароны, курица по акции. Пять — прочее: таблетки от головы, прокладки, порошок. И в конце месяца — ноль. Иногда занимала у Галины Ивановны до зарплаты, просто чтобы дотянуть.

С Галиной Ивановной мы сдружились на почве вечного безденежья и нелюбви к заведующему. Она хотя бы снимала студию в Купчино, а не угол в коммуналке. В этом я ей немного завидовала.

И ради чего всё это? Ради четырнадцатичасовых смен, которые высасывали все соки? Ради того, чтобы носиться по больнице, выслушивать претензии от врачей и менять утки лежачим старикам? Ради того, чтобы есть всухомятку в подсобке и плакать в кабинке туалета, когда накрывало окончательно?

Я просто хотела помогать людям. Я не подписывалась на то, чтобы страдать и выживать из-за того.

— Яблонева.

Я подняла голову. Валентин Викторович стоял у моего поста, протягивая историю болезни пациента. Даже не взглянул на меня, изучая анализы. Дорогой пиджак сидел на нём безупречно, выгодно подчёркивая широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках были аккуратно уложены. От него точно пахло свежестью и деньгами.

— Зайдите в двести третью, снимите ЭКГ и проверьте сатурацию. У больного ночью падало давление.

Я взяла карту, кивнула. Пальцы на секунду коснулись его — случайно, когда забирала бумаги.

— Хорошо, Валентин Викторович.

Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в ординаторскую. Для него я была просто приложением к капельнице. Функцией. Медсестра Яблонева из двадцать второй палаты. Ни имени, ни лица.

Я вздохнула, размяла затекшую шею и поплелась работать.

* * *

Смена кончилась далеко за полночь. Тело ломило так, будто по мне проехались трамваем, голова гудела от недосыпа, и есть хотелось зверски. Больничная столовая закрылась ещё в восемь, да я бы там всё равно ничего не взяла — цены бешеные.

В кошельке жалобно звенело пятьсот семьдесят рублей. Хватит на шаверму в ларьке у метро и, может, на самый маленький стакан капучино из автомата.

Я накинула пуховик прямо поверх формы — в Питере в марте промозгло, сырость пробирает сильно, а ветер с Невы продувает насквозь. Я вышла на улицу и зашагала к метро.

Я поплотнее запахнула пуховик, выходя на промозглую улицу. Март здесь — это даже не весна, а затяжная агония зимы: мокрый снег пополам с дождем.

Город гудел где-то на периферии сознания — далекие гудки машин, обрывки пьяного смеха, лязг трамвая на повороте. Но сейчас, когда я стояла перед адресом, который вызубрила наизусть с того самого сайта, всё остальное просто перестало существовать.

Над входом мерцала неоновая бабочка, отбрасывая лиловый свет на мокрый асфальт. Бар «Джин» прятался в тихом переулке на Фонтанке, почти растворяясь между двумя доходными домами дореволюционной постройки. Вход обозначала лишь гладкая чёрная дверь без единого окна, обитая дорогой кожей. Ни намёка на музыку, ни голосов — только аура закрытости и богатства, от которой у меня скрутило живот.

Пальцы дрогнули, когда я потянулась к массивной латунной ручке.