Книга Рассвет Элларии, страница 65 – Джулия Фокс

— Какая же ты скотина, Лео, — тихо, ломающимся голосом произнесла она, утирая слёзы. — Ты просто трус.

Она развернулась и стремительно побежала по коридору в сторону Главного крыла, скрываясь в темноте. А я остался стоять один в пустом переходе, слушая, как затихают её шаги, и понимая, что ледяная стена, которую я построил, навсегда похоронила меня внутри моей собственной Пустоты.

Три года. Три долгих, пустых года пролетели с того самого, проклятого вечера, когда стена между мной и Лео окончательно замкнулась. Мы стали чужими. Проходя мимо него в коридорах, я видела лишь безупречного капитана гвардии — бездушную тень Ордена, которая даже не поворачивала головы в мою сторону. А я, сгорая от горькой обиды и упрямой гордости, научилась смотреть сквозь него.

В свои девятнадцать я научилась многому. Например, носить маску идеальной дочери великого лидера, пряча за ней выжженную пустыню своего нутра.

Наш конвой, состоящий из двух десятков бронированных карет и паровых тягачей, медленно преодолел последний горный перевал и въехал в предместья Ригеля — столицы Ориона. Она разительно отличалась от нашего привычного Элларона. Город встретил нас суровым, монументальным великолепием, от которого захватывало дух: высоченные, остроконечные башни из белого камня и закалённого горного хрусталя пронзали низкое, вечно серое северное небо. Казалось, сам Ригель был выточен из вечной мерзлоты. Здешний мороз не просто покалывал щёки — он резал до самых костей, пробираясь даже сквозь плотные стёкла кареты и меховые покрывала. Воздух здесь пах озоном, застывшим металлом и бесконечной, безжизненной зимой. Везде было белым-бело. В Эллароне зима совсем не такая... Опадали листья, становилось холоднее, но снег шёл крайне редко.

Карета, обитая бархатом цвета ночного неба, остановилась перед парадным входом местного дворца. Как только лакей распахнул дверцу, в салон ворвался порыв северного ветра.

— Леди Даниэлла, ваш плащ. — Молодая служанка испуганно протянула мне накидку из чернобурой лисицы.

Я недовольно поморщилась, демонстративно отодвигая руку девушки в сторону. За годы, проведённые на вершине политического олимпа Союза, я сильно изменилась. Постоянные балы, приёмы и толпы просителей, искавших благосклонности моей матери через её дочь, выжгли во мне прежнюю простоту. Я привыкла к поклонению. Привыкла к тому, что вельможи ловят каждое моё слово, а слуги трепещут перед малейшим изменением настроения хозяйки. И это было ужасно скучно.

— Этот мех слишком тяжёлый, Марта, — холодно процедила я, поправляя тонкую кружевную перчатку. — Ты хочешь, чтобы я согнулась пополам перед местными делегатами? Принеси мантию из белого шёлка. И живей.

— Но, миледи... На улице жуткий мороз, шёлк вас не согреет! — залепетала служанка, бледнея.

— Я сказала: принеси мантию. — Я сузила глаза. — Или мне найти себе другую камеристку, которая умеет выполнять приказы с первого раза?

Девушка испуганно поклонилась и бросилась к багажной повозке.

Я глубоко вздохнула, откидываясь на мягкие подушки сиденья, и посмотрела в окно, покрытое узорами инея. Марта поспешно вернулась, бережно накидывая на мои плечи белоснежную ткань. Я плавно поднялась и вышла на улицу.

В ту же секунду лакей распахнул дверцу соседней кареты, идущей во главе кортежа. Из неё первым показался отец. Следом за ним, опёршись на его руку, грациозно скользнула мать — само воплощение стальной дипломатической элегантности. Местные лорды, выстроившиеся вдоль ковровой дорожки, тут же согнулись в синхронном, благоговейном поклоне перед четой Правителей. Впрочем, они быстро обратили внимание на меня, провожая восхищёнными взглядами и шепчась о «неземной красоте дочери Верховного Председателя».