Книга Договор с Повелителем Мёртвых, страница 26 – Каталина Канн

Рейвен

Существует особая разновидность горя, которую люди готовы принять: та, что течёт по щекам медленными слезами, сопровождается парой всхлипов, а в глазах блестит благородная печаль.

Но чтобы совсем потерять контроль? Кричать, выть, кататься по полу и разрывать на себе волосы на глазах у других?

О нет, такое горе неприемлемо. Оно заставляет окружающих чувствовать себя неловко и обнажает беспомощность, и в ответ они начинают стыдить тебя за то, что ты слишком громко страдаешь. Королеве такое горе не доступно, но именно такое горе я явила Повелителю Мёртвых.

Несмотря на все усилия держать себя в руках, несмотря на корону, которая требовала величия даже в отчаянии, бог увидел меня настоящую. Увидел, как я треснула по швам, как слёзы хлынули из меня неудержимым потоком, и душа, которую я так бережно собирала по кусочкам последние недели, рассыпалась в прах прямо у его ног.

И я ненавидела его за свой же позор! Ненавидела так сильно, как только можно ненавидеть свидетеля собственной слабости.

Когда я, наконец, вошла в свою спальню, чтобы оценить состояние кровати, меня встретил тяжёлый, приторно-сладковатый запах, который пропитал простыни после того, как подруга провела здесь свои последние часы. Пятна от пота, от лекарств, от всего, что мы пытались влить в её угасающее тело, въелись в матрас. Смена постельного белья не помогла бы — требовалась основательная чистка, а возможно, и новый матрас.

И это поставило меня перед неразрешимой, на первый взгляд, проблемой: где мне спать?

В этот поздний час почти все здоровые слуги либо ухаживали за больными, либо наконец-то спали после бесконечных смен. Я не хотела будить их ради того, чтобы они выскребали пятна с моего матраса. И уж тем более не хотела просить приготовить другую комнату — большинство спален в этом крыле были заперты, их постельное бельё предназначено для больных, а стирка стала одной из самых острых проблем во время эпидемии. Грязного белья накопилось столько, что прачечные работали круглосуточно, и всё равно не справлялись.

Но мне нужно было, чтобы Араут оставался рядом, под присмотром. Я не могла позволить ему бродить по дворцу одному. А значит, оставалось только одно решение.

Пусть он займёт спальню моего отца. Ту самую, где последние недели спал мой брат, пока чума не забрала и его. А я лягу на один из диванов в гостиной.

Я убрала книгу ритуалов в ящик письменного стола подальше от любопытных глаз, хотя сама мысль, что кто-то из слуг станет рыться в моих вещах, казалась абсурдной и прошла в гардеробную.

Я натянула одну из своих любимых ночных сорочек. Длинная, розовая, изысканно мягкая ткань, нежная белая вышивка вдоль глубокого выреза. Рукава из тончайшего кружева скользили по плечам, расширяясь ниже локтей и ниспадая почти до самого пола, создавая иллюзию драгоценного облака. Эта вещь была подарком матери на моё восемнадцатилетие — тогда я ещё смеялась и кружилась перед зеркалом, примеряя будущую взрослую жизнь.

Я подошла к высокому зеркалу, вделанному в стену, и посмотрела на своё отражение.

Смертельно бледная кожа, голубые глаза, когда-то яркие, как летнее небо над морем, остекленели от недосыпа и горя. Румянец, который появился после горячей ванны, уже сошёл, оставив кожу сероватой и землистой. Я была тенью той прекрасной принцессы, которой когда-то гордился весь дворец.