Книга Последнее убежище, страница 131 – Клеменс Мишальон

— Понимаю, тебе хочется успокоить собственную совесть, но ты не имеешь права лишать меня единственного оставшегося родного человека. Не имеешь права!

Я затыкаюсь, словно получив удар по макушке.

— Понимаю, – продолжает Габриэль, – в тот вечер Уильям меня, скорее всего, заметил. Из-за этого между ними и началась ссора. – Он тяжело сглатывает. – Я слышал, как они ругались. Услышал – и пошел в другую сторону. – Габриэль смотрит мне в глаза, и на этот раз я заставляю себя не отводить взгляд. – Сабрина умерла из-за меня, – бормочет он.

— Тут нет твоей вины.

Габриэль молча мотает головой. Не надо, Фрида. Не выгораживай меня.

Через несколько месяцев

Три месяца Габриэль не дает о себе знать.

Он вернулся в Сиэтл, я – в Нью-Йорк.

Я просыпаюсь утром, пью кофе, затем выгуливаю Чарли и совершаю несколько сделок.

На занятия по скалолазанию больше не хожу, как и на гончарное ремесло. Не встречаюсь с теми немногими людьми, которых могу без притворства назвать друзьями.

Машина пылится в гараже, и загородные дороги ждут меня напрасно.

Мне пишут продюсеры документального фильма – пытаются уточнить дату встречи для съемки. Я игнорирую их письма.

Постоянно жду, не наступит ли сегодня момент истины, когда Габриэль наконец решит обратиться в полицию и рассказать им все, что ему известно.

Подобный сценарий кажется вполне реальным: Габриэль меня сдаст, и поднявшаяся волна смоет к чертям мою жизнь. Я поминутно выглядываю в окно – не появится ли полицейская машина. Или меня возьмут под стражу по время прогулки по Центральному парку?

Пока не поздно, звоню помощнику шерифа Калхун. Мне нужно кое-что знать, а она передо мной в долгу. Есть один вопрос.

— Я насчет койотов. Кто-нибудь о них позаботился?

На другом конце провода воцаряется молчание. Четко представляю себе ошеломленное лицо Калхун.

— Это важно, – добавляю я.

— С койотами все хорошо, – наконец отвечает она. – Мамочку со щенками спасли, она идет на поправку. Их скоро переправят в специальный приют.

— Отлично, – выдыхаю я и вешаю трубку.

Дикий звереныш, живущий в моей душе, немного успокаивается.

Часто прохожу мимо закусочных, где раньше работала, по пути минуя Центральный и Пенсильванский вокзалы. Бывает, что я оказываюсь поблизости от складов, где мы жили первые пару лет в Нью-Йорке.

Однажды утром я направляюсь к реке. Не просто так – у меня миссия.

Я сохранила однодолларовую купюру, которую забрала – то есть украла – сто лет назад у Эмиля.

Глупая причуда, однако я постоянно ношу ее в кошельке. Она со мной, куда бы я ни поехала. Банкнота – крошечная часть прошлой жизни, не желающей меня отпускать.

Задуманное надо сделать на рассвете, до того как улицы заполнятся прохожими. Подходящее место, берег Гудзона, совсем недалеко от моей квартиры. Я могу добраться туда пешком.

Еще совсем рано, а уже полно бегунов. Ничего, я не мешаю им, они не мешают мне. Скорее всего, они даже не видят вставшую на колени у воды неприметную женщину без макияжа, в джинсах и футболке, с непритязательным хвостиком. Не замечают трепещущий на ветру кусочек зеленой бумаги, зажатый в ее руке.

Сперва я думала сжечь банкноту. Или, допустим, искромсать ножницами. Или закопать в землю где-нибудь подальше, предварительно плюнув на нее и потоптав ногами.