Онлайн книга «Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3»
|
«Они ненавидят не его, - однажды сказала Котейшество, отстраненно глядя на скалящегося Мухоглота, - В нём нечего ненавидеть. Он всего-навсего скрюченный уродец в банке. Малый кусок плоти, наделенный крохой магических сил. Они ненавидят себя и свою беспомощность, а на нем лишь вымещают снедающую их злость». С этим Барбаросса, пожалуй, могла бы согласиться. К третьему году обучения в Броккенбурге злости в душе скапливается много. До пизды много. Если не изливать ее, используя еще более беспомощных существ, чем ты сама, можно рехнуться или наложить на себя руки. Она до черта повидала и тех и других. Может, она не самая толковая ведьма на херовой горе, но эту науку она понимала – усвоила еще в ссыкливом детстве, перемежая эти знания тумаками и оплеухами от щедрой на руку мачехи. Злость нужно спускать, как едкую жижу из лабораторных чанов после занятий по алхимии. Иначе в какой-то момент ее сделается так много, что сама не заметишь, как прожжешь дыру в ад. Барбаросса небрежно закинула ногу на ногу, раскачиваясь на парте, точно ленивый возница на козлах. Немыслимая дерзость, на которую она никогда бы не осмелилась в присутствии профессора Бурдюка, всесильного властителя спагирии, но вполне простительная в пустой лекционной зале. Почти пустой – не считая ее самой и Мухоглота, пялящегося на нее из своей залапанной банки на вершине профессорской кафедры. — Ты похож на разваренную луковицу, - сообщила ему Барбаросса, ухмыляясь, - Вот увидишь, рано или поздно какая-нибудь голодная сука из Шабаша украдет тебя, добавит чабреца и сварит из тебя похлебку! Деформированные челюсти Мухоглота заскрежетали друг о друга, едва не перетирая зубы. Может, он и был глуп от природы, этот деформированный плод, существующий лишь за счет малой толики сил Ада, которую вдохнули в его сморщенную оболочку, глуп и в придачу бессилен, как букашка, но возраст сделал его сварливым, а Барбароссу он терпеть не мог и в лучшие свои времена. В темных глазах гомункула, затянутых густой паутиной катаракты, загорелась ярость, несоразмерная крохотному тельцу. — Пшла прочь, чумная пизда! Удушу! Прочь! Барбаросса хохотнула. Это и в самом деле выглядело потешно - вспышка ярости у существа, не способного справиться даже с новорожденной мышью. Должно быть, это все солнце. Полуденное октябрьское солнце Броккенбурга заглядывало в стрельчатые окна лекционной залы, наполняя пространство пьянящими и сытными запахами спелой осени, которые иногда разносятся по университету в преддверии первых заморозков. Пахло так, как обычно и пахнет в пустых аудиториях - сухим деревом парт, старыми сапогами, искрошенным мелом, паклей, которой на зиму забили рамы, украдкой выкуренным дешевым табаком, едкими ароматами химикалий, въевшимися во все половицы и доски, чужими духами, побелкой, каким-то тряпьем… Последние теплые деньки на вершине блядской горы. Уже совсем скоро с востока и севера потекут, укрываясь в грязных, отороченных волчьим мехом сумерках, холодные злые ветра, небо сделается еще более блеклым, чем обычно, а солнце, и так еле видимое за густым смогом магических испарений, на долгое время превратится в свинцовый кругляш, не согревающий, а стылый, как монета из руки мертвеца. Но сегодня Ад расщедрился на славную погоду. Октябрь, шелестящий за окнами лекционной залы, разоделся в шелка и червонное золото, точно престарелый ландскнехт, нацепивший все свои ордена, ветра не терзали, а беспечно посвистывали в переулках, и даже гарпии, чертящие свой бесконечный узор в небесах, выглядели не хищно скользящими в облаках тенями, а беспечными и легкими пташками… |