Книга Моя Святая Земля, страница 21 – Максим Далин

Зрелище было чудовищным. Кирилла замутило.

— Жареное, — сказал Сэдрик. — Жареное, с костра, скажем, поднимать тяжелее всего. Но можно — видишь?

Кирилл схватил тарелку со стола и смахнул с неё всё в мусорное ведро. Кошка Клёпа проводила мясо сожалеющим взглядом, но Кирилл ничего не мог поделать с неожиданным ощущением нестерпимой гадливости.

— Ага, — сказал Сэдрик и вдруг ухмыльнулся — весело и с еле заметной тенью злорадства. — Понял, прекрасный государь. Чувствительный. Молодец. Я, кстати, думал, что белые тоже мяса не едят. Но ты, похоже, смерти до сих пор не чувствовал вовсе — потому и не понимал до конца. Дар у тебя сильный, даже очень, но не такой требовательный.

— Ладно, — сказал Кирилл, скрывая дурноту. Ему самому теперь совершенно не хотелось есть, но его гость был голоден по-прежнему, а непредсказуемость реакций Сэдрика Кирилла очаровывала. Его хотелось изучать, как инопланетянина. — Давай, ты сам выберешь себе еду. Смотри.

Он открыл холодильник. Сэдрик с любопытством заглянул внутрь.

— Ледник?

— Ну да. Выбирай.

— Яйца — это хорошо, — сказал Сэдрик, чей взгляд сразу упал на решётку с яйцами. — А это сыр, да? Что это за банка?

— Икра. Хочешь?

Сэдрик пожал плечами, тронул лимон.

— Это фрукт, да? Среди зимы? — оставил лимон в покое, отодвинул упаковку перепелиных тушек, поднял коробочку йогурта. — А что здесь?

— Кислое молоко. Доставай.

— А можно яйцо?

Кирилл улыбнулся, скрывая некоторую сконфуженность, вынул масло, несколько яиц — и принялся жарить яичницу. Сэдрик наблюдал за ним.

— Знаешь, король, — сказал он, — та твоя комната, где вода течёт — это лучшее место, что я видел в домах у людей. Так души праведников в раю встречают. И печь эта… Восторг, а не печь: чик — и огонь. Любая стряпуха бы от восторга визжала. Очень тут хорошо. Очень. Даже звать тебя отсюда — туда, домой — неловко. И жестоко… Ты, кстати, если сыром её посыплешь, будет здорово.

— Яйца твой дар не воспринимает как куски трупов? — улыбнулся Кирилл.

— Нет. Ты же и сам чувствуешь.

Да. Кирилл чувствовал. Более того, он чувствовал, как в нём самом просыпается нечто, давно дремавшее в глубине, как и язык чужого мира, на котором он непринуждённо болтал. Речь становилась всё более осознанной: Кирилл уже понимал, когда вставляет в инобытийную речь русские словечки — как понял, что Сэдрик не может знать слова «вегетарианец».

Ощущение безумия прошло. Появилось ощущение резкой перемены. Сэдрик пришёл — и перевернул все представления, воспитанные в Кирилле здесь, в круге благополучия.

«Звать меня отсюда домой неловко и жестоко, — думал Кирилл. — Но — пора меня отсюда позвать, пора мне уже начать делать то, что я должен! Пока я ещё не задохнулся во всеобщем обожании, доставив радость паре десятков друзей и родственников… — и тут чудовищная мысль отозвалась болью в сердце. — Эта радость Даши, бабушки, физички, папино крайнее финансовое везение, мамина свежесть и юность — всё это должно принадлежать целой стране! Моя родня тут плавает в благополучии, как в сиропе, изнывает от благополучия, все вокруг тянутся в этот круг благополучия, слизывают это сладкое, получают плюшки, не прилагая усилий, как и я сам… А что же происходит там?»

Кирилл даже мысленно ещё не посмел назвать это «там» словом «дома».